Там, в сыром каменном мешке, пахло не землёй и соленьями, а страхом, потом и медным привкусом крови. Грубая деревянная колода, почерневшая от многолетних подтёков, была местом ритуала. На ней, привязанный верёвками, лежал подросток лет шестнадцати — сын соседей-фермеров. Его родители стояли на коленях поодаль, туго связанные. Их рты были затянуты плотной тканью, и лишь дикое, отчаянное мычание вырывалось из их глоток, сливаясь в один непрерывный, утробный звук ужаса. Они смотрели, как отец семейства, Иаков Блэквуд, с лицом, застывшим в маске религиозного фанатизма, заносит тяжёлый мясницкий топор.
Один удар. Глухой, влажный хруст, более чудовищный, чем любой крик. И тишина, наступившая в подвале, была оглушительнее любого грома.
Позже, когда тёмная ночь окончательно поглотила усадьбу, все её обитатели — Иаков, его жена, старшие сыновья — разошлись по своим комнатам. Не для сна. Чтобы молча лежать в темноте и смотреть в потолок, пытаясь загнать обратно в глубины сознания то, что они только что совершили.
А на кухне, сидя прямо на огромном дубовом столе, болтая ножками, Лилит пожирала принесённые отцом куски. Сырые, не приготовленные. Тёплая кровь стекала по её подбородку, пачкая зелёное платьице. На её лице, озарённом пламенем единственной свечи, играла блаженная, недетская улыбка. Она не видела ужаса. Она вкушала подношение. И с каждым куском тёмная сущность, для которой девочка была лишь оболочкой, удобной формой для взаимодействия с миром, становилась чуть сильнее, чуть реальнее. Её детский смех на поляне и тихое чавканье на кровавой кухне были частями одного целого — начала вечного пиршества, которое только начиналось.
Воздух в доме был густым и спёртым, пахшим страхом и отчаянием. Прошло несколько дней с тех пор, как Лилит вернулась... другой. Семьи в деревне не осталось — лишь тишина, нарушаемая её голодным взглядом.
Лилит сидела на краю кровати, проводя заострённым ногтем по коже бедра. Ровные белые линии появлялись и исчезали на бледной коже. Ритуал ожидания.
Дверь скрипнула. В комнату вошла мать, её лицо было серым от бессонницы. Она осторожно присела на край матраца.
«Лилит... — голос матери предательски дрогнул. — Доченька... В деревне... больше никого нет. Все... кончились».
Палец Лилит замер. Она медленно повернула голову. Её глаза, когда-то такие живые, теперь были двумя чёрными безднами.
«Мне нужна еда», — прошипела она, приближая лицо к лицу матери. Голос был безжизненным, но в нём вибрировала неумолимая потребность.
Мать вскочила, отшатнувшись.
«Я найду! Отец поможет!» — почти выкрикнула она и выбежала из комнаты.
Той ночью, когда дом погрузился в тревожный сон, дверь в детскую скрипнула. На пороге стоял отец, сжимая в руке охотничий нож. Его лицо было искажено мукой и ужасающей решимостью. Он вошёл.
Первым движением он направился к кровати, где спал самый младший, но в тот же миг с соседней кровати поднялся Марсель. Его телохранительский инстинкт сработал мгновенно.
«Отец, нет!» — его голос прозвучал громко и властно, нарушая зловещую тишину.
Он встал между отцом и остальными детьми, его мощная фигура была напряжена, готовность к бою читалась в каждой мышце. В его глазах горело непонимание и ярость.
«Отойди, Марсель», — прорычал отец, его рука с ножом дрожала.
«Я не позволю тебе этого сделать», — ответил Марсель твёрдо, его стойка не сулила отцу лёгкой победы.
Именно в этот момент с верхней полки двухъярусной кровати, словно тень, сорвалась Лилит. Но её целью был не отец. Её движение было стремительным и беззвучным. Она приземлилась на спину Марселю, её тонкие, но стальные руки обвились вокруг его шеи, а ноги впились в бока.
Марсель, не ожидавший атаки сзади, издал короткий, подавленный звук. Лилит впилась зубами ему в шею, чуть ниже затылка. Раздался отвратительный хруст и влажный чавкающий звук.
Отец застыл в оцепенении, наблюдая, как его дочь с нечеловеческой силой впивается в его старшего сына. Марсель пытался сбросить её, его мощные мышцы напряглись, но её хватка была мёртвой. Он стал её первой осознанной добычей — самым сильным, чтобы утолить первый, самый острый приступ голода.
Отец услышал лишь ужасающие звуки — хруст, бульканье и тихое, довольное урчание, исходящее из горла Лилит. Он не видел, как в дверном проёме, медленно сползая на пол, осела мать. Её беззвучные рыки смешались с звуками трапезы, ставя последнюю точку в истории их семьи.
Воздух над семейным кладбищем был густым и неподвижным, словно сама смерть выдохнулась и застыла между старыми берёзами. Они стояли втроём — отец, мать и Лилит — перед свежими насыпями. Земля ещё не успела осесть на двух новых могилах. Могилах, которые они выкопали своими руками для своих детей.