Родители не плакали. Их лица были серыми масками, глаза — пустыми, выжженными солёными слезами, которых уже не осталось. Они смотрели в землю, не видя её, пытаясь осознать чудовищный итог своего фанатизма. Вес отца, обычно такой несгибаемый, теперь казался непосильной тяжестью, вдавливающей его стопы в сырую землю. Мать, обхватив себя за плечи, тихо покачивалась на месте, её губы беззвучно шептали что-то, может быть, молитву, а может — проклятие самим себе.
Их осознание вины было настолько всепоглощающим, что они стали слепы и глухи ко всему остальному. Они не заметили, как Лилит, стоявшая между ними, медленно отступила назад. Её движение было плавным, лишённым суеты, как у хищника, начинающего обход добычи.
Её взгляд, тёмный и бездонный, скользнул по их спинам, затем переметнулся к изгороди, огораживающей детский погост. Там, прислонённая к старому, облупленному столбу, стояла лопата — та самая, что несколько дней назад рыла эти ямы. Лезвие её было тусклым от глины и ржавчины, но деревянный черенок, отполированный руками, лежал в её ладони как нечто знакомое и послушное.
Она не размахивалась. Не было в её движении ни ярости, ни мести. Был лишь расчётливый, экономичный взмах, короткий и мощный, как удар хлыста. Деревянный торец черенка со всей силой её уже недетских мускулов пришёлся в основание черепа отца.
Раздался короткий, костяной щелчок. Его тело, потеряв волю, дёрнулось и рухнуло вперёз. Падение было нелепым и стремительным. Острый, сломанный конец деревянного столба загородки, торчавший под углом, встретил его живот. Пробил кожу, мышцы, вошёл глубоко внутрь с отвратительным, влажным хрустом. Отец не закричал. Лишь выдохнул — резко, беззвучно, и замер, насаженный на собственное ограждение.
Глаза матери, до этого застекленевшие от горя, расширились, вбирая в себя эту новую, немыслимую реальность. Ужас, настоящий и животный, наконец прорвался сквозь апатию. Она не закричала. Инстинкт заставил её тело рвануться с места, побежать, хотя разум уже понимал — бежать некуда.
Она не сделала и трёх шагов.
Лилит была уже перед ней. Появилась бесшумно, как тень, отбрасываемая прыгающим пламенем. В её руках та же лопата. Но теперь она держала её как копьё.
Острие лезвия, тупое для земли, оказалось более чем достаточным для мягкой человеческой плоти. Лилит с силой вогнала его матери в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Удар был таким мощным, что тело женщины, легкое от потери воли и веса, оторвалось от земли. На миг она повисла в воздухе, насаженная на древко, её ноги беспомощно задёргались, а из открытого рта вырвался не крик, а хриплый, захлёбывающийся звук, похожий на бульканье.
Лилит держала лопату с приподнятой на ней матерью неподвижно, её собственное лицо оставалось спокойным, почти задумчивым. Она наблюдала, как последний свет сознания угасает в широко распахнутых глазах, как тело обмякает, становясь просто грузом.
Затем она разжала пальцы. Лопата с насаженным на неё телом с глухим стуком рухнула на землю, подняв облачко пыли.
Тишина вернулась на кладбище. Теперь оно стало по-настоящему семейным. Лилит медленно обвела взглядом свежие холмики, тело отца на изгороди и новое, третье тело у своих ног. В её чёрных, как смоль, глазах не было ни печали, ни торжества. Лишь холодное, безразличное понимание. Миссия «родителей» была исчерпана. Они выполнили свою роль — дали жизнь ей и принесли в жертву остальных. Теперь они сами стали подношением. Логичный финал. Единственно возможный.
Тишина после трёх смертей была гуще, чем до них. Воздух, не шелохнувшись, впитывал запах свежевскопанной земли, железа и медленной, прекращающейся жизни. Лилит стояла несколько мгновений, её взгляд скользнул с тела отца, насаженного на столб, на бесформенную груду матери и лопаты, и наконец остановился на двух свежих насыпях.
Она медленно подошла к могилам братьев и сестры. Её шаги были бесшумными по мягкой земле. Она не склонилась в порыве скорби, а наклонилась с той же методичностью, с какой до этого брала лопату. Её губы, тонкие и бледные, шевельнулись, выдыхая в неподвижный воздух слова, лишённые тона, плоские и безоценочные:
— Скоро встретимся.
Это не было обещанием или угрозой. Это была констатация плана. Факт, известный только ей.
Затем её пальцы нашли запястье другой руки. Ногти, острые и прочные, впились в собственную кожу у основания ладони. Не было ни гримасы боли, ни намёка на колебание. Лишь короткое, резкое движение — и лоскут плоти, тонкий, как лепесток, оказался у неё между зубов.