Кейт медленно, с усилием, будто её голова была высечена из тяжёлого камня, подняла лицо. Тень падала на неё, скрывая самые страшные изъяны, но не могла скрыть неестественную, восковую фактуру кожи и мокрые от слёз глаза, полные животного страха и ярости.
Перед ней стояла Лилит. Она была воплощением неподвижности и совершенства, её рыжие волосы казались единственным источником цвета в этом монохромном мире. Она неспешно наклонилась, её платье не издало ни единого шороха. Холодные, тонкие пальцы обхватили подбородок Кейт, зафиксировали его с неумолимой, но не грубой силой.
— Бедная девочка, — прошептала Лилит, и на её губах дрогнула слабая, почти сочувственная улыбка. Она изучала повреждённое лицо сестры с видом реставратора, разглядывающего испорченный шедевр. — Потеряла своё милое личико. Как же теперь соблазнять глупых мальчиков?
— Чего тебе надо? — выдохнула Кейт, и её голос, хриплый от слёз, прозвучал резко, выдавая всю глубину отчаяния.
Лилит не сразу ответила. Её пальцы продолжали держать подбородок Кейт, её большой палец медленно провёл по трещине на щеке, и Кейт вздрогнула от этого прикосновения.
— Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Джейсоном, — наконец произнесла Лилит, её голос снова стал деловым и плоским. — Он отправился на поиски Клэр. Думает, что может ей «помочь». Ты проследишь за ним. Убедишься, что его... благородный порыв не навредит нашим планам.
Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание.
— А взамен... — Лилит наклонилась ещё ближе, её дыхание было холодным, как ветер с могильника, — ...я верну тебе твоё личико. Всё до последней черты. И ты снова сможешь делать то, что любишь больше всего. Соблазнять. Играть. И пожирать этих симпатичных, глупых молодых людей.
Кейт замерла. Слёзы на её глазах постепенно высыхали, уступая место расчёту. Она чувствовала тяжесть взгляда Лилит, её безраздельную власть. Отказ был невозможен. Он означал вечность в этом уродливом обличье, вечность в тени. Согласие — возвращение силы, возвращение к игре.
Она слегка кивнула, движение было почти незаметным.
— Хорошо, — прошептала она, и в её голосе уже не было слёз, лишь усталая покорность и тлеющая искра надежды.
Уголки губ Лилит поползли вверх, складываясь в чёткую, победную улыбку. В её глазах не было радости — лишь холодное удовлетворение от того, что ещё один механизм встал на своё место.
— Прекрасно, — произнесла она, разжимая пальцы и выпрямляясь. Её тень отступила, оставив Кейт в одиночестве, с новым заданием и старым страхом, который теперь приобрёл другую, более сложную форму.
***
Клэр сидела на голом полу в комнате, предоставленной Смотрителем. Её поза — согнутая спина, колени, прижатые к груди, — была не позой отдыха, а физическим воплощением глухой обороны, попыткой свернуться в кокон, недосягаемый для внешнего мира. Её взгляд, лишённый привычной остроты, был устремлён в одну точку на стене, но не видел её; он был обращён внутрь, в пустоту, где больше не было ни мыслей, ни чувств, лишь ровный гул отключённого сознания.
Тишину нарушил скрип открывающейся двери. В проёме возникла Хлоя. Её появление не заставило Клэр вздрогнуть или изменить позу; она лишь медленно, с почти механической плавностью, перевела взгляд на вошедшую. Их глаза встретились — выцветшие, ледяные озёра Клэр и тёмные, полные немого вопроса глаза Хлои. Без слов Хлоя прикрыла дверь, отсекая их от остальных, и опустилась на пол рядом, не спрашивая разрешения. Расстояние между ними было небольшим, но ощущалось как пропасть.
— Что-то не так? — тихо спросила Хлоя, вглядываясь в застывшую маску лица подруги, выискивая в нём знакомые черты, тень прежней Клэр.
Ответ прозвучал немедленно, ровно и без единой трещинки.
— Всё в порядке.
Голос Клэр был плоским, лишённым каких-либо обертонов, будто её слова прошли через цифровой фильтр, удаливший все эмоции. Это была не правда и не ложь, а констатация состояния пустоты, в котором понятия «правильно» или «не так» потеряли всякий смысл.
— Не ври мне... — голос Хлои дрогнул, в нём прозвучала не упрёк, а почти мольба, отчаянная попытка достучаться.
— Я не вру. — И снова этот же ровный, безжизненный тон. Клэр снова посмотрела на неё, и в этом взгляде не было вызова или раздражения. Была лишь абсолютная, отчуждающая ясность. — У меня всё прекрасно.
Слово «прекрасно», прозвучавшее в таком контексте, было страшнее любого крика отчаяния. Оно означало не благополучие, а полную капитуляцию перед тем, что с ней произошло.