— Мы снова вместе, — голос Хлои прозвучал прямо у уха, ровно и ясно, без дрожи.
Клэр кивнула, её губы коснулись ткани на плече подруги. Ответ родился тихим, почти беззвучным выдохом.
— Снова вместе.
В этот момент позади, в дверном проёме, раздались шаги — тяжёлые, размеренные, узнаваемые до мурашек. Хлоя медленно отпустила её, и Клэр развернулась.
На пороге стоял он. Его лицо, обычно окаменевшее в строгих складках, сейчас смягчала та самая, редкая и потому бесценная улыбка, что она помнила с детства. Улыбка, которая появлялась после долгой отлучки или когда он тайком приносил ей кулёк с конфетами.
— Папа! — её собственный голос сорвался с губ, звонкий и юный, каким она его уже не слышала годами.
Она ринулась вперёд и вписалась в его объятия, как влитая. Запрокинула голову, вжимаясь щекой в грубую ткань его пиджака, и зажмурилась, вдыхая знакомый, утраченный запах табака и ветра. Тёплая, тяжёлая волна подкатила к горлу, навернулась на ресницы и, наконец, скатилась по щеке единственной солёной каплей. Мир сжался до точки — до крепости его рук на её спине и до тишины, в которой не было ни боли, ни страха.
Смотритель коротким движением поставил на стол несколько дополнительных жестяных кружек, издавших глухой лязг. Его голос прозвучал ровно, без приказа, но и без возможности возразить.
— Садитесь за стол.
Остальные без слов заняли свои места. Дерево скрипнуло под тяжестью Карла. Клэр, не отпуская руки отца, опустилась на скамью рядом с ним. Её плечо прижалось к его плечу, а голова нашла привычное, забытое за долгие годы место у него на плече. Веки сомкнулись, и на мгновение мир снова сузился до этого единственного ощущения — прочной опоры, тепла и запаха, который был синонимом слова «безопасность». Его пальцы, грубые и твёрдые, сомкнулись на её ладони в ответ, и это простое прикосновение было красноречивее любых слов.
Тишину, нарушаемую лишь тихим шелестом пара, поднимающегося из чашек, разрезал спокойный голос Хлои. Она сделала небольшой глоток чая, поставила кружку на место и посмотдела прямо перед собой, не встречаясь ни с чьим взглядом.
— Грегори выжил.
Слова повисли в воздухе, чёткие и неоспоримые. Ни радости, ни сожаления — лишь сухая констатация факта, долетевшего из мира, который они все покинули. Воздух не дрогнул, но что-то в нём изменилось — знание о том, что там, за гранью этого странного покоя, осталась хоть одна живая нить, связывающая их с той реальностью.
Эпилог
Тишина в кабинете была особой, густой и налитой, словно воздух превратился в сироп. Она впитывала в себя не звуки, а сам смысл происходящего, делая его еще более чудовищным и нереальным.
Пятнадцатилетняя Элис замерла на пороге, ее рука все еще сжимала холодную латунную ручку двери. Она только что крикнула: «Пап, ужин готов!» — но ее голос, звонкий и нетерпеливый, застрял где-то в горле, не долетев до отца.
Отец, Грегори Майлз, сидел в своем кожаном кресле у массивного дубового стола. Его поза была неестественно прямой, голова слегка запрокинута на высокую спинку, будто он задремал, устав после долгого дня за бумагами. Но его глаза, обычно живые и умные за толстыми линзами очков, сейчас были широко открыты и смотрели в потолок невидящим, стеклянным взглядом. Очки съехали на кончик носа, и одно стекло треснуло тонкой паутинкой.
На столе перед ним, аккуратно разложенные, лежали пожелтевшие страницы из той самой «Хроники Блэквуд», а рядом — его собственный, испещренный пометками блокнот. Рядом стояла наполовину пустая чашка с остывшим чаем, на поверхности которого плавала жесткая, сморщенная пленка. Воздух в комнате пах старыми книгами, пылью и чем-то еще — сладковатым, неприятным и окончательным.
— Па... папа? — наконец выдохнула Элис, и ее собственный голос прозвучал чужим и тихим, как шепот в библиотеке.
Она сделала шаг, потом другой. Ее ботинок задел ножку стола, и легкий стук заставил ее вздрогнуть. Она подошла ближе, ее сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Она протянула дрожащую руку, коснулась его плеча. Пальцы встретили холод шерстяного свитера и окаменевшую жесткость мышц под ним.
— Папа? — повторила она, уже почти не надеясь, и легонько потрясла его.
Тело Грегори качнулось с жуткой, марионеточной податливостью, голова беспомощно болтнулась на груди. Из его полуоткрытого рта вырвался тихий, шипящий звук — последний воздух, покидающий легкие.
И тогда лед внутри Элис треснул. Паника, черная и бездонная, хлынула наружу. Она отпрянула, спина ее ударилась о косяк двери.