Пальцы Сары внезапно сжали руку Элис с такой силой, что та чуть не вскрикнула от боли. Это было инстинктивное, непроизвольное движение — поиск точки опоры в собственном обрушившемся мире. Элис встретилась с ней взглядом. В глазах матери не было ничего, кроме сырого, необработанного горя. Никакого осознания посторонних наблюдателей, никакого разделенного ужаса. Только вопрос, прочитанный Элис в ее влажном, покрасневшем взгляде: «Что случилось? Почему ты так напряглась?»
Элис молча покачала головой, прижимаясь плечом к матери в жесте, который должен был выглядеть утешительным. Внутри же все замерло. Она была единственным свидетелем. Наблюдатель был нацелен исключительно на нее. Это знание, холодное и тяжелое, как камень, легло поверх горя, изолируя ее от всех окружающих. Церемония продолжалась, но для Элис она уже закончилась. Началось что-то другое.
Ветер гулял по заброшенному фамильному кладбищу Блэквудов, шурша пожухлой травой и покачивая скрипучие деревянные кресты. Воздух был холодным и густым, пах сырой землей и грубой гнилью. Лилит стояла перед рядом из пяти могильных холмов. Её алое платье казалось инородным телом в этом монохромном пейзаже, пятном свежей крови на выцветшей фотографии.
Позади, соблюдая дистанцию, замерли три фигуры. Эрика, Кира и Полин. Их позы были расслабленными, но не естественно — скорее, это была расслабленность орудия, ожидающего применения. Их взгляды, пустые и невидящие, были устремлены в землю у ног Лилит, словно она была единственным ориентиром в этом мире.
— Не думала, что всё так закончится, — её голос прозвучал ровно, без дрожи и надрыва. Он был констатацией факта, лишённой эмоциональной оценки. — И я останусь одна из Блэквудов...
Она сделала паузу, её взгляд скользнул по выцветшим табличкам, где едва угадывались имена, стёртые временем и непогодой.
— Надеялась, что мы вместе сможем жить в этом мире. Вы будете служить мне, уничтожать людей, а взамен я буду давать вам вечную жизнь... — она произнесла это с той же бесстрастностью, с какой можно зачитывать условия договора. — Но ничего не вышло.
Сделав шаг вперёд, она приблизилась к первой могиле. Её движение было плавным, лишённым суеты. Она наклонилась, и её губы, холодные и сухие, коснулись шершавой, потрескавшейся древесины креста. Не как знак любви или скорби, а как печать. Как финальная точка. Она повторила этот ритуал с каждым из пяти крестов — одинаковым, выверенным жестом, не делая различий между родителями, которых уничтожила, и братьями, чьи души она поработила.
Она задержалась у последнего креста, чуть дольше, чем у остальных.
— Прощайте, — произнесла она, и это слово прозвучало не как прощание, а как аннулирование обязательств.
Затем она выпрямилась, развернулась и, не оглядываясь, пошла по заросшей тропинке, ведущей от кладбища. Её спина была прямой, шаг — твёрдым и безразличным.
Как по незримой команде, Эрика, Кира и Полин синхронно подняли головы. Их пустые взгляды оторвались от земли и уставились в её уходящую спину. Беззвучно, словно тени, отбрасываемые угасающим солнцем, они тронулись с места и поплыли за ней, сохраняя дистанцию, — бездушный эскорт для той, что осталась последним тёмным наследием своей проклятой крови.
Воздух в кабинете Грегори Майлза, спертый и насыщенный запахом остывшего чая, старой бумаги и безмолвной смерти, внезапно пришел в движение. Не резкий сквозняк, а рожденная из самой тишины слабая, но целенаправленная воздушная струя. Она коснулась стола, где среди хаотично разбросанных заметок и блокнотов покоился тот самый том — «Хроники Блэквуд».
Потрескавшийся кожаный переплет с легким, почти церемонным шелестом поддался этому незримому импульсу. Книга раскрылась посередине, словно невидимая рука искала конкретную страницу. Бумага, пожелтевшая и хрупкая, остановилась на развороте, который не содержал ни связного текста, ни сложных схем. В центре правой страницы был изображен рисунок, выполненный выцветшими чернилами, — портрет молодой девушки с бездонными глазами и яркими, как медь, волосами. Лилит. Изображение не было искусным, скорее, схематичным и ритуальным, но в нем угадывалась та самая сущность, что стояла за всеми недавними событиями.
В этот момент пространство у стола сгустилось. Из разреза в самой реальности, не имевшего ни цвета, ни звука, материализовалась рука. Мужская, с мощными, жилистыми пальцами и рельефно выступающими под бледной кожей венами. Движение ее было лишено какой-либо предварительной подготовки — она просто возникла и легла на разворот книги, полностью перекрывая собой изображение. Пальцы с силой, не оставляющей сомнений в намерении, сомкнулись на корешке. Древесина стола тихо скрипнула под мгновенно возросшим давлением.