— Привет, — прозвучал ее голос. Он был ласковым, мелодичным, словно шелест листвы, но в его нежности сквозила отрепетированная, почти механическая точность.
Элис, все еще оправляясь от шока, инстинктивно отшатнулась, на мгновение потеряв дар речи. Адреналин, только что начавший отступать, с новой силой ударил в виски.
— Пр... привет, — выдавила она наконец, и ее собственный голос прозвучал хрипо и неуверенно.
Прежде чем кто-либо успел что-то добавить, из глубины подвала, откуда доносился мерцающий свет керосиновой лампы, раздался новый голос. Резкий, как удар клинка по дереву.
— Кто она?
К свету шагнула вторая девушка. Черные, как смоль, волосы были туго стянуты в безупречный пучок, что делало черты ее лица еще более острыми и строгими. На ней была потертая кожаная куртка и плотно сидящие джинсы. Она стояла, уперев руки в бока, и ее поза, как и взгляд, была откровенно враждебной и требовательной. Вопрос, прозвучавший из ее уст, был обращен не к Элис, а к парню.
Парень, наконец остановившись, бросил короткий, оценивающий взгляд на Элис, а затем перевел его на черноволосую.
— За ней охотится один из Вестников, — произнес он ровно, без интонаций, просто констатируя факт.
Повисла короткая, густая пауза. Слово, сорвавшееся с его губ, повисло в спертом воздухе подвала, наполняясь зловещим смыслом.
— Вестников? — переспросила черноволосая. Ее брови поползли вверх, но выражение лица не смягчилось, а стало лишь более сосредоточенным.
Парень медленно кивнул, его взгляд стал тяжелым и отрешенным, будто он смотрел не на них, а на нависшую над всеми ними тень.
— Да, Вестники, — его голос прозвучал тихо, но четко, как похоронный звон. — Они снова охотятся.
Последняя фраза повисла в воздухе, превращая убежище в последний оплот перед надвигающейся бурей. Черноволосая девушка медленно перевела тяжелый, изучающий взгляд на Элис, будто видя в ней теперь не просто незваную гостью, а живое доказательство того, что старый кошмар вернулся.
Послесловие
Отзвучали голоса. Умолк и стук,
Что отдавался в подземельях глухо.
Последний факел, превратясь в пахучий труд,
Погас, подточен сыростью и страхом.
Закончен бой, в котором нет щитов,
Где каждый сам — и жертва, и губитель.
Исчерпан счет истерзанных миров,
Где тень сгущалась, становясь хранителем.
Следы когтей на штукатурке стен —
Теперь летопись, что некому читать.
Притихла боль, что двигала всеми,
И превратилась в пыль, что не поднять.
Тот Голод, что звал в немые глубины,
Что шепотом сводил с ума года, —
Угас сам, став пылинкой нелюдимой,
Без слуг, без жертв, навеки — Никогда.
Они, что пали — сильные, умея
Сжимать клинок и растравлять обман, —
Лежат в земле, не ведая затеи
Того, кто выстроил безумный их роман.
А те, что выжили, бредут в тумане,
Храня в глазах отблески давних бед.
Они несут в окаменевшей ткани
Тот холод, что дороже всяких побед.
И в городах, где свет фонарей блеклый
Ложится на асфальт в ночной тиши,
Порой мелькнет в прохожем силуэт знакомый,
И чей-то взгляд на миг напомнит о душе.
Но это — миг. Потом — размен, зарплата,
И быт, что как цементом, залил рвы,
Где некогда решалась чья-то плата
За власть над бездной первозданной тьмы.
И лишь порой, в предутреннем бреду,
Кому-то чудится знакомый шелест,
И кажется, что в старом саду
Снова стоит та девочка, что ведает про жесть.
Но нет. Пусто. Никто не даст ответа.
Никто не позовет в былую мощь.
Лишь ветер гуляет по белу свету,
Как вечный страж на опустевшем посту.
И в этом — приговор. И в этом — итог.
Не громкий, не кинематографичный, строгий.
Мир не разрушен. Он просто истёк,
Как будто бы закончилась его дорога.
И новая заря встает без лишних слов
Над крышами, что видели паденья.
Она несет такой же безучастный кров
Для новых душ, для новых заблуждений.
А те, кто знал — ушли, замкнув уста,
Унесши с собой тайну роковую.
И нет ни бога, ни черта —
Лишь пыльная, немая вечность по краю.
*****************************************************************************************************
Свершилось. Не осталось сил и слов,
И призраков былых грозовых атак.
Погас последний свет очагов,
И Голод воцарился, как владыка, так.
Не будет саг о павших, нет имён —
Лишь пыль на артефактах боевых.
И холод пустых, безразличных окон,
Где тени прежние потеряли свой стих.
Их битва — вспышка в бездне, сущий миг,
Не смысл, не подвиг — лишь расходный шум.
И в сердце, что устало, поник,
Светится лишь одна сквозь мрак и ум.
Сквозь пепел поражений, боль и ложь,
Сквозь хриплый шепот в подземельях тьмы,
Одна звезда способна всё же быть,
Чтобы напомнить: мы не одни.