Тихий, влажный шепот, больше похожий на шипение. Оно доносилось отовсюду. Она замерла, вжавшись в спину кресла, её глаза метались по комнате, но не находили источника.
И тогда её взгляд медленно, против воли, пополз вверх.
К потолку.
Эрика, вторая подруга её дочери, висела там, вцепившись длинными, почерневшими ногтями в штукатурку. Её лицо было искажено до неузнаваемости, рот растянут в беззвучном оскале, обнажая неестественно длинные, заострённые клыки. Но самое жуткое были её глаза — они горели ровным алым светом, без зрачков, без проблеска сознания.
Мать не успела издать ни звука. Эрика сорвалась с потолка с низким рыком, похожим на треск ломающихся костей, и всей своей массой обрушилась на женщину, пригвоздив её к полу.
***
Луч солнца, острый и безжалостный, как лезвие, вонзился ей в лицо, заставив с силой зажмуриться. Она с раздражённым стоном повернулась спиной к окну, отгораживаясь от навязчивого утра, и лишь потом медленно, будто против воли, разлепила веки. Пространство в кровати рядом было пустым, простыня смята, подушка хранила лишь вмятину. На полу, как свидетельство прошедшего урагана, лежала её одежда — чёрные джинсы, намертво скинутые у кровати, тёмный топ, затянутый в угол. Клэр провела ладонью по лицу, сдирая паутину сна, и резко, почти шумно выдохнула, когда обрывки вчерашней ночи — густой шепот, жар кожи, вкус виски и пота — накатили на неё тяжёлой, осязаемой волной.
Она резко отбросила одеяло, и всё её тело отозвалось глухой, приятной одеревенелостью. Сорвав с кровати простыню, она с силой обмотала её вокруг торса, грубо заправив концы у груди. Босые ноги бесшумно утонули в холодном паркете, и она, как лунатик, направилась на кухню, движимая животной жаждой и смутным, почти детским желанием найти хоть островок нормальности в этом вывернутом наизнанку утре.
Ещё в коридоре её ударил в нос знакомый, почти домашний запах — горький аромат свежесваренного кофе и хрустящего бекона. И он. Джейсон. Он стоял у плиты спиной к ней, в тех же низко сидящих спортивных штанах. Его спина — широкая, рельефная платформа мышц — внезапно напряглась, будто он почувствовал её взгляд на своей коже. Он обернулся. В его сильной, жилистой руке дымилась сковорода, а на губах играла всё та же наглая, всё понимающая ухмылка, что и вчера в баре, только сейчас в его глазах читалась тёплая, утренняя усталость.
— Доброе утро, — его голос был низким, простуженным за ночь, с приятной хрипотцой. Он отставил сковороду на свободную конфорку и сделал два неспешных шага в её сторону. — Надеюсь, ты не из тех аскетов, кто завтракает одним чёрным кофе и угрызениями совести.
Клэр, не удостоив его ответом, прошла мимо к кофемашине. Спиной она чувствовала его взгляд, скользящий по её лопаткам, по узлу простыни на груди, по босым ногам. Когда она развернулась с полной чашкой дымящейся горечи, он был уже в сантиметре от неё. Он мягко, но с непререкаемой уверенностью прижал её к холодной столешнице барной стойки, его руки упёрлись в неё по бокам от её бёдер, создавая невидимую, но прочную клетку из мускулов, тепла и пахучего мужского запаха.
— Ну что? — он наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее кофе и мятой жевательной резинки, смешалось с паром от её чашки. — Уже строишь планы по спасению мира? Или хотя бы по побегу отсюда?
— Дела, — парировала она, не опуская взгляда, в котором плескалась смесь вызова и утреннего раздражения. Её указательный палец, сам по себе, медленно, почти лениво провёл по его оголённому предплечью, ощущая под кожей твёрдый рельеф мышц и пульсацию крови. — Срочные и не терпящие отлагательств.
Он усмехнулся, и его губы, обветренные и тёплые, оказались в паре сантиметров от её мочки уха, отправив по её спине знакомый, противный и такой желанный трепет.
— У всех нас есть срочные дела, красавица. Может, объявишь сегодня внеплановый выходной? Посвятишь его себе. Или мне.
В этот самый момент на столе, рядом с её локтем, оглушительно и бестактно завибрировал телефон. Назойливый гудок впивался в тишину, как шило. На экране, словно укор, горело имя «Хлоя». Клэр на секунду с силой зажмурилась, собирая в кулак разбегающиеся мысли и остатки воли, прежде чем поднести трубку к уху.
— Да, — её голос прозвучал непривычно хрипло, и она с силой прочистила горло. — Я в курсе. Не волнуйся. Сама подъеду к тебе. Да, через двадцать минут. К священнику, точно.
Она положила телефон на столешницу экраном вниз, решительно отрезая себя от внешнего мира. Возникшая пауза повисла в воздухе густым, тягучим сиропом, став ещё звонче, ещё натянутее, чем была до звонка.