Хэла сидела на берегу, подобрав под себя ноги и опираясь на огромный валун спиной. Она была без плаща и Рэтар искренне радовался, что хоть сапоги из сунги она носила исправно, поэтому ногам точно холодно не было.
Ведьма удивилась появившимся ниоткуда животным, потом глянула наверх, на уступок возле тропки, что вела к реке и где сейчас стоял феран. Она плакала и, увидев его, отвернулась, вытирая лицо руками.
— Не надо было меня искать, – проговорила она, — я уже собиралась идти обратно.
— Хэла, – вздохнул Рэтар.
— Я знаю, что нужно вернуться до темени, прости, что заставила переживать.
Всё это она говорила не поворачиваясь к нему. Хараги то одна, то другая, тыкались в неё мордами, а Хэла прятала лицо и от них.
Рэтару стало больно, хотя он не мог до конца точно сказать, что именно эта женщина для него значит, кроме того, что отпускать её от себя он не мог и не хотел. И, что она была важна, что хотелось защитить от всего от чего он мог бы защитить, хотя было действительно до грустного смешно – это скорее она может его защитить. Как она сказала утром Тёрку? Она его уже не раз заговорила. Рэтар знал. Он точно знал. Хэла могла сделать для него намного больше, чем он для неё. Мужчина усмехнулся сам себе – он мог только обнять, мог только согреть, мог только спрятать… Но для неё ли он это делал?
Шере так повезло, что не попалась ему на глаза. А сейчас – боги, как хорошо, что они так далеко от дома.
— Хэла, – феран спустился и подойдя совсем близко столкнулся с выставленной в останавливающем жесте рукой, такой отчаянно нужной ему, такой нежной и ласковой.
— Уйди, Рэтар, пожалуйста, – прошептала она сбившимся голосом.
Он поймал её ладонь – ледяные пальцы.
— Ты замёрзла, Хэла, – проговорил мужчина и отругал себя, что ушёл на поиски без плаща.
— Не надо, – упрямо проговорила ведьма.
Феран сел перед ней на колени и потянул на себя. Хэла сдалась и, уткнувшись ему в грудь, зарыдала. Он просто прижал её к себе, потому что кроме этого ничего не мог.
Чувства собственного бессилия выводило из себя, внутри начинал гореть этот неутомимый яростный огонь, способный спалить и его самого и всё вокруг, зверь грыз его изнутри, потому что надо было делать ещё что-то, потому что привык действовать.
А тут он просто сидел и обнимал и это, как ему казалось, было самое болезненное дело, которое Рэтар совершал за много времени.
— Почему ты не наговорила ничего Шере? – спросил он, надевая на неё свою куртку, когда женщина успокоилась.
— Потому что кукушечка была виновата, – ответила едва слышно Хэла. — Она нашла камушек, но отдавать его не хотела. Для неё это просто красивая штучка, она даже ценности её не знает, оно ей и не надо. Просто красиво, просто нашла и оставила себе.
И ведьма снова заплакала.
— Она безумно переживает из-за того, что обманула тебя, – Рэтар подтянул её и устроил у себя на коленях. — Я пообещал ей, что ты не думаешь о ней плохо. А феран не может быть не прав, что бы ты знала.
— Я не думаю плохо, боги, нет… – мотнула головой женщина. — Она… просто я ушла, потому что была не в себе, я просто испугалась, что натворю жуткого чего, всем в доме. Да и Шера была права…
— Нет, Хэла, нет, – он нагнулся, чтобы постараться встретиться с ведьмой взглядом. — Она была неправа. Она не имела права ни бить девочку, ни уж тем более резать ей волосы. Она должна была привести её к нам – к бронару, к митару, ко мне. Это мы закон, Хэла, это мы можем решать кого наказать, а кого нет. И если завтра она без волос проснётся никто тебе и слова не скажет.
Рэтар улыбнулся, надеясь, что Хэла тоже улыбнётся.
— Тебе не жаль её волос? У неё такие красивые волосы, – прошептала она и не улыбнулась.
— У Найты тоже были красивые, – заметил феран. — Их мне жаль.
— Нельзя научить сочувствию, Рэтар, – отозвалась ведьма. — Через наказание тем более. Шера не поймёт в чём она неправа, она только ещё больше взбесится, ещё сильнее попытается ужалить… но это нельзя понять, пока не пройдёшь хоть немного этого пути, а он тяжёлый, он страшный, там только боль и нет света… я никому не пожелаю по нему идти. И не имеет значения, что я могу ей сделать, она просто примет это, как мою злость на неё, но не справедливость за приченённые страдание ребёнку, пусть и в теле взрослого.
Слова эти были полны прожитой самой Хэлой болью, они заполняли отчаянием, которое делало его невыносимо беспомощным. Рэтар ненавидел это чувство, никогда не умел с ним справляться, но там, где он его испытывал, обычно можно было отпустить себя, можно было крушить, ломать, уничтожать, а здесь… ему нужно было делать совсем другие вещи и это доводило до грани.