— Так, – Хэла встала, подвинула кресло боком к столу и встав в нём на колени, почти легла на стол и стала рисовать. — Это белка. Такой грызун…
Она рисовала и говорила, звук её голоса, её шутки и много-много странных слов, дарили ему почти утерянное состояние какого-то мира. И невыносимо было даже представить, что это всего лишь несколько мгновений, что оно разрушится сейчас, потому что не бывает так, чтобы хорошо было всегда.
Потому что там за дверью всё двигается и Рэтару приходится управлять этим движением и он никогда раньше не думал о том, как сильно он устал. Как сильно хотел бы жить где-то в горах, или смотреть за предлесьем, считать поголовье сунги, хеяк и прочей живности, следить чтобы горные люди не лютовали и не творили лишнего. Засыпать под стрёкот горящих в очаге брёвен, вставать, когда холод пробирается под укрывало, потому что огонь давно погас и тепло стало проигрывать. И вот чтобы эта женщина была рядом.
— … неделя это семь суток, точнее мирт. И я почти всю неделю была занята. Школа, это такое место, где дети учатся, а после неё начиналось – музыка, конюшня, рисование, пение, танцы, – она недовольно сморщила нос.
— Ты не любила танцы? – спросил Рэтар, ему так отчаянно хотелось знать про неё всё это не важное, прошлое, давнее, но она же ничего о себе не говорила, а ему было отчаянно мало.
— Нет, не просто не любила, – и Хэла повела головой, выражение лица стало озорным, — ненавидела. Да и остальное… Если бы у меня спросили, что бы из всего этого я оставила, то я бы сказала – лошади и музыка. Остальное в топку.
— Рисуешь ты неплохо, – заметил феран, глядя на разные картинки, которые она нарисовала на листке.
— Это единственный навык, которые пригодился, – ответила ведьма. — Потому что, когда у тебя есть дети, рисовать надо много и самозабвенно, желательно.
— А пение? – спросил Рэтар. Хотя ему было больно слышать о детях, каждый раз кололо нещадно, но Хэла говорила с лёгкостью, может даже напускной, а он трусливо не хотел в это лезть, да и больно делать не хотел.
— Пение мне понадобилось только здесь, – ответила она. — И то не уверена, что все в восторге.
— Мне нравится, как ты поёшь.
— Как пою нравится, а вот песни не очень, – Хэла улыбнулась и склонила голову на бок.
— С чего ты взяла? – удивился Рэтар.
— Когда я пела песню про обман [1], ты почти выжег мне дырень взглядом, а гневом своим чуть не придушил, – сказала она и он нахмурился. — Или ту песню про конец войны...[2]
— Хэла, – Рэтар мотнул головой, точно помня песни, про которые она сейчас упомянула. — Про конец войны хорошая песня, да и про обман… но тут нельзя такие петь. Мне можешь петь какие хочешь, про что хочешь, но на людях не надо. Я просто не хочу, чтобы ты пострадала.
— Да, лишиться головы из-за песни – нелепо, – согласилась ведьма. — Но в целом, знаешь, возможно и в моём мире.
— Правда никому не нужна, – ответил Рэтар.
И она кивнула, соглашаясь с ним.
— Так мой папа говорил, – проговорила она. — Особенно, когда бабушке, ну в смысле своей маме, врал, что она хорошо готовит.
Рэтар усмехнулся, а Хэла улыбнулась и покачала головой. Он не устанет поражаться этой способности переводить серьёзные вещи в шутки.
— Моя бабушка ужасно готовила, я проводила с ней лето и это было бррр, – она сморщила нос, потом захихикала. — И так радовалась, когда папа приезжал и доедал за мной бабушкину стряпню. И всегда говорил ей, что это было вкусно.
Хэла пожала плечами.
— Но после завтрака, если была хорошая погода, брали бутерброды и уходили на пруд и всегда пропускали обед. Потому суп у неё, это как похлёбка, был провальным всегда! И мы лежали на берегу, смотрели на облака и играли в “скажи, что видишь”.
Она улыбнулась грустной, полной тоски улыбкой.
— Мне кажется я была папиным проклятьем. Если бы у меня спросили сейчас, что бы я сказала себе тогдашей, то это без сомнений было: “оставь папу в покое, дай ему побыть наедине с собой!” Я любила быть с папой. Я прогуливала пение или рисование, приходя к нему на работу, – и лицо Хэлы стало открытым, детским, невероятным. — Это было нельзя, но как я любила пожарную часть. Красные машины, пожарный инструмент, а люди.
Она перевела взгляд на бумагу и стала рисовать.
— Я обожала папину смену. Я приходила и папа нарочито меня отчитывал, что нельзя приходить и, что я прогуливаю занятия, а к нему подходил дядя Миша, водитель лестницы и говорил, чтобы он отстал от ребёнка, а потом забирал меня пить чай с конфетами. И я сидела в пожарной части, слушала разговоры и ничего не делала, вот вообще ничего.