И, о боги, что это порой было такое… но она не могла позволить себе такое ему озвучить, это чаще всего было слишком для этого мира.
— Мне кажется, что тебя не может остановить наличие или отсутствие одежды, Хэла, – проговорил в неё Рэтар.
— Мне в одежде даже комфортнее, – прохрипела она, а Рэтар задрал её юбки практически ей на голову и стал целовать те места, которые оголились.
Всё. Уух, ветер воет в пустоте черепной коробки. А, нет, только одна мысль. Жёсткая и страшно неприличная. А она может позволить себе такое озвучить? Но это было уже не важно, потому что самой захотелось избавиться от всего сдерживающего и не комфортно в одежде, нет! Потому что хотелось почувствовать, чтобы сгореть к чертям, которые снова плясали у неё в внутри, вместо пресловутых бабочек.
“Только не смей сбавлять темп, только… – молила Хэла, — ох, боже, если ты там где-то есть, пусть это не заканчивается, пожалуйста!”
Небо начало светлеть, когда они устроившись рядом с друг другом отчаянно пытались снова вспомнить каково это – просто дышать.
Хэла голая лежала на животе и смотрела на изменяющееся небо и пытаясь вернуть себе способность мыслить. Рэтар медленно гладил её спину. Потом нагнулся над ней и стал целовать линию позвоночника от поясницы, продвигаясь вверх. Этого она выдержать уже не смогла.
— Перестань, – рассмеялась ведьма, заёрзав. — Ты щекотный.
— Хочешь сбрею всё? – спросил феран внезапно.
— Не надо, – улыбнулась Хэла.
— Я собирался в это благословение Изара сделать это.
— В смысле? – она посмотрела на него с непониманием.
Рэтар рассмеялся:
— На благословение Изара мужчины сбривают бороды и иногда волосы. Это обряд обновления и благодарности, – пояснил он.
— Боги, каждый тир? – повела бровью ведьма.
— Не все, это не обязательно, – мотнул головой феран. — Но Тёрк вот каждый, а я уже давно этого не делал, тиров десять, но в этот раз надо.
— Почему? – спросила она.
— Потому что в этот раз мне есть за что благодарить, – нагнувшись он поцеловал её плечо, а Хэла спрятала лицо, потому что – ну, сколько уже можно доводить её?
Она хотела много-много чего сказать, но у неё не получалось, потому что всё это заваливало её с головой в нежность, умиление, какую-то невообразимую негу наслаждения каждой секундочкой того, что происходило.
— Надо вставать и делать дела, – слабая попытка выбраться из постели, хотя её желание говорило совсем об обратном.
— Ты не хочешь, – шепнул ей на ухо Рэтар.
— Не хочу, – отозвалась Хэла и закрыла глаза.
Он продолжил целовать ей спину.
— Я вот думаю про заговор ведьмы. То есть она на меня его наговорила, когда клеймо действовать перестало, – сказал феран. — Но почему не было его видно? Не только эйол меня смотрел, но и маги. Ты права… А голова у меня болеть стала после ранения.
— Я не знаю пока, но я постараюсь разобраться и тебе расскажу.
— Точно? – спросил феран снова оказавшись у её уха.
— Точно, – шепнула ведьма, окунаясь в счастье.
Внезапно внутри всё рванулось, тени дёрнули её и она вспомнила, что вчера почувствовала смерть. Напряглась.
— Хэла? – повернув голову, ведьма встретилась с его полным тревоги взглядом.
— Вчера кто-то умер, – проговорила она, пугаясь этого осознания.
— Хэла, – лицо ферана стало напряжённым.
— Ты поэтому ушёл? – она привстала на локтях, всматриваясь в него. — Рэтар, кто?
И мужчина стал хищником в ожидании нападения. Клыкастым, жестоким, опасным, лютым.
— Шера, – проговорил он с трудом.
— Как? – спросила Хэла, ошарашенная этой вестью.
С чего вдруг молодой и сильной, здоровой девице умирать? Да она могла сама кого хочешь извести и даже не заметить.
— Её убили, – тихо ответил феран и сел, потом спустил ноги с постели, встал и стал одеваться.
Рэтар был зол. Хэла видела, как внутри него бушует пожар, видела как огонь едва умещается внутри его тела, а он отчаянно пытается держаться, чтобы не сказать лишнего, чтобы не сделать чего-то о чём пожалеет потом.
— Ты знаешь кто?
— Я не уверен, – она видела, что феран солгал. — Я не могу доказать. И Хэла, никто не должен знать, что она убита, что умерла.
— В смысле, ты хочешь это скрыть? – и ведьма нахмурилась не понимая его мотивов.
Рэтар повернулся. В его взгляде было столько сожаления, что Хэле захотелось обнять его, он так сильно винил себя, что плакать хотелось, потому что был не виноват.