Его ритуал был точен: три захода в парную, между ними — по стопке «первача» с лимоном и солёным огурцом. Но не для опьянения, а для «расширения сознания и открытия пор».
В эту субботу судьба свела его в предбаннике с Валерием Карасиком, тенора из областного театра оперы. Карасик был пафосен, театрален и пребывал в ужасе от «этого убожества». Он пришёл в баню исключительно по совету врача «для связок».
Собин, уже после второго захода и второй стопки, сидел на лавке, как просветлённый мастер. Карасик, закутанный в три полотенца, брезгливо ковырял шлёпком опилки на полу.
– Э-э-э, товарищ артист! – прокричал Собин. – Чего вы тут, как на сцене, корчитесь? Расслабьтесь! У вас же поры закрыты! На, прими стопочку, жизненный сок!
– Я не пью! – фальцетом ответил Карасик. – И вообще, алкоголь — яд для голосовых связок!
– Какие связки?! – возмутился Собин. – Здесь главная связка — это связка души с телом! А у вас она, я смотрю, порвана нафиг! Идиота Карло в опере играете?
Карасик вспыхнул.
– Я исполняю партию Ленского! Это вершина лирики!
– Ленский? А, тот, что на дуэли помер? – Собин хмыкнул. – Так он же потому и помер, что не пил! Не расслаблялся! Весь в себе, нервный такой. Выпей он с Онегиным стопку-другую — и всё, мировая бы была!
Логика Собина была неоспоримой. Поддавшись на уговоры и желая доказать свою «народность», Карасик сделал глоток. Лицо его перекосилось.
– Теперь твой выход, артист! – объявил Собин. – В парилку! Там акустика отличная! Споешь свою арию!
Что произошло дальше — стало легендой «Восхода».
В раскалённой парилке, где обычные люди тихо охали, Карасик, под воздействием «первача» и уговоров Собина, начал исполнять арию Ленского «Что день грядущий мне готовит…».
Эффект был сокрушительным. От влажного жара его знаменитый тенор дал фальшак такой силы, что с верхней полки свалился мужик по кличке Глыба. Стекла на дверце запотели мгновенно. Кто-то закричал: «Термоядерный удар!».
А Собин сидел в углу, раскачивался и с блаженной улыбкой говорил:
– Слышите, какая мощь? Это он не поёт, это у него поры открываются! Космос наружу рвётся!
Кульминация наступила, когда Карасик, разошёлся не на шутку. Вместо «Я люблю вас, Ольга!» он, захлёбываясь паром и водкой, выкрикнул: «Я люблю вас, Ольга Петровна! Заведующая бухгалтерией!». Видимо, «первач» разбудил в нём давние, подавленные комплексы.
Баня взревела от хохота. Глыба катался по полку. Собин прослезился от умиления.
На выходе из бани, два часа спустя, их было не узнать. Карасик, красный как рак, с растрёпанной шевелюрой, обнимал Собина и хрипло орал: «Эх, Семён, жизнь-то какая штука!». А бухгалтер Собин, наоборот, пытался встать в позу и декламировал: «Что день грядущий мне готовит? А хрен его знает! Главное — поры открыты!».
Они шли по улице, поддерживая друг друга, и пели дуэтом. Карасик — арию Ленского, Собин — «Чёрного кота». Это было так дисгармонично, что прохожие шарахались.
На следующее утро Собин, страдая от похмелья, внёс в свой ежедневник новую запись: *«Расходы: 500 руб. на алкоголь. Доходы: бесценный опыт очищения голосовых связок товарища артиста методом банно-водочной терапии. Результат: 100%».*
А в театре шла легенда о том, как маэстро Карасик нашёл «глубокий, хриплый, народный» тембр своего голоса. Он сам не мог вспомнить, как это вышло. Но с тех пор перед каждым спектаклем он тайком выпивал стопку коньяку и шептал: «За открытие пор, Семён!»
Эпизод 14: «Симфония в тональности «Хмель-мажор»
Государственная филармония. Большой зал. Шелест вечерних платьев, сдержанный гул перед началом концерта. В ложах — цвет городской интеллигенции. А на последнем ряду партера, прямо под хрустальной люстрой, сидел Онисим Корнеевич, в прошлом — гениальный пианист, а ныне — затворник и философ. На концерты он ходил не для удовольствия. Он вёл «полевые исследования».
Его ритуал был таков: в кармане старого фрака у него лежала плоская фляжка с коньяком «Наполеон» (разумеется, палёным). Он не пил до или после. Он пил во время музыки. Каждый глоток был синхронизирован с кульминацией произведения.
– Только так, – объяснял он как-то случайному соседу, – можно понять истинный замысел композитора. Алкоголь — это камертон для души. Он настраивает тебя на частоту вечности.
В этот вечер исполняли Вторую симфонию Рахманинова. Дирижёр взмахнул палочкой, и зал погрузился в мощные, трагические звуки. Онисим Корнеевич закрыл глаза, дождался момента, когда виолончели завели свою пронзительную тему, и сделал первый, небольшой глоток.