И он отпивал из новой амфоры. «Выдержка сто лет, с добавлением слезы нимфы и щепотки стыда сатира». И это было божественно..
Эпизод 21: «Дионис на кушетке психоаналитика»
Олимп. Вакханалия. Кажется, это слово должно синонимом абсолютного, первозданного хаоса. Но для бога Диониса оно давно стало названием скучной рабочей смены. Тысячелетия одних и тех же ритуалов: менады впадают в исступление, сатиры пьянеют от одного взгляда на виноградную лозу, а тирс — его знаменитый жезл — ощущался в руке как отвёртка на конвейере.
– Ещё одна вечность веселья, – с тоской думал Дионис, наблюдая, как очередной полубог с гиком ныряет в фонтан с вином. – Они все ждут от меня одного и того же. Предсказуемого безумия. Я стал менеджером по развлечениям.
Его личный кризис усугубился с появлением на Олимпе «Громовержца» от Гефеста. Теперь боги говорили: «Нектар — для формальных приёмов. А если хочешь настоящих откровений — нужен „Громовержец“». Диониса это ранило. Его вино, дар земли и страсти, стало считаться «попсой», в то время как творение кузнеца — «интеллектуальным арт-хаусом».
– Они не понимают! – жаловался Дионис своему единственному трезвомыслящему другу — козлоногому сатиру Филумену. – Моё вино — для души! Оно должно освобождать, а не усложнять! Но они превратили освобождение в банальность!
Филумен, чеша за ухом, философски заметил:
– Может, проблема не в вине, а в пьющих? Им нужен не экстаз, а лишь его видимость. Безопасный экстаз по расписанию.
В тот вечер Дионис не пошёл на вакханалию. Он спустился на землю, в простую греческую таверну, затерянную в горах. Он принял облик усталого путника, сел в углу и заказал кувшин самого дешёвого, кислого вина.
За соседним столом сидел старый драматург по имени Аристокл, который уже третью неделю не мог написать финал своей комедии. Он был пьян, зол и откровенен.
– Проклятые боги! – бормотал он. – Даровали нам вино, чтобы легче было терпеть их же глупость! Выпью за это!
Дионис налил ему из своего кувшина.
– А разве вино не для радости? – спросил он.
– Радости? – фыркнул драматург. – Вино — это увеличительное стекло. Если в душе пусто, оно покажет пустоту. Если горе — усилит горе. А если творишь… оно может показать самую суть. Иногда это бывает страшно.
Они пили всю ночь. Аристокл рассказывал о своих неудачах, о глупости зрителей, о том, как сложно рождать новое на свет. Дионис слушал и вдруг понял, что он, бог вина, впервые за много веков пьёт не для того, чтобы веселить других, а для себя. Чтобы понять.
– Знаешь, – сказал Дионис под утро, – а ведь ты прав. Я тоже устал от своего ремесла.
– Ты кто, винодел? – спросил Аристокл.
– Нечто вроде того, – улыбнулся Дионис.
В этот момент в таверну ввалилась группа шумных юношей. Увидев кувшин, один из них воскликнул: «Эй, старики, хватит киснуть! Давайте устроим вакханалию!». Они начали кривляться, пародируя менад и сатиров. Это была карикатура на его жизнь.
И тут Диониса осенило. Он поднялся. Его глаза вспыхнули тем самым древним, неистовым огнём.
– Вы хотите вакханалии? – его голос прозвучал так, что задрожали стены. – Вы получите её!
Он щёлкнул пальцами. И по стенам таверны поползли виноградные лозы. Воздух наполнился ароматом спелого винограда и дикого мёда. Юноши замерли в оцепенении, а затем их охватило подлинное, а не наигранное безумие. Они не кривлялись — они танцевали. Они не орали — они пели гимны.
Аристокл смотрел на это, и его творческий блок рухнул. Он увидел не хаос, а чистую, нефильтрованную жизнь — ту, о которой он пытался писать. Он вытащил дощечку и начал лихорадочно писать. Это был шедевр.
К утру Дионис стоял на пороге таверны. Юноши спали, улыбаясь во сне. Аристокл заканчивал свою комедию.
– Кто ты? – прошептал драматург.
– Я — тот, кто даёт не то, что хотят, а то, что нужно, – ответил Дионис. – Прощай. И помни: вино — не цель. Это ключ. Но какому замку он подойдёт — решает не ключ, а тот, кто его вставляет.
Вернувшись на Олимп, Дионис больше не скучал. Он понял, что его сила не в самом вине, а в той искре, которую оно высекает в душе. Иногда это искра безумия, иногда — творчества, а иногда — просто честного разговора с самим собой.
Он больше не устраивал конвейерных вакханалий. Теперь он являлся избранным — тем, кто действительно жаждал откровения, а не просто развлечения. Он снова стал богом-загадкой, а не богом-тамадой.