– Чего стоим? – спросил Томаш, обращаясь к самым говорливым четверть часа назад, а ныне притихшим местным, – копаем, хорошо копаем. Коп-коп…
– осквернение, – неуверенно бормотнули сзади.
– Правда нужна? Нужна! – возразили тут же. – Габору уже вреда не будет.
– Господи, помилуй, – только и прошелестел наместник, а идея уже нашла плоть в умах.
– Пусть Жигмонд и копает! Пусть он!
Подталкивая друг друга в яростном страхе и радостном возбуждении, что удалось спихнуть грязное и нечестивое на того, кто вроде бы того по общему их мнению заслуживал, местные осмелели.
– Стоп! – Агата оставила раскопки тогда, когда лопата несчастного покладистого кузнеца стукнула о крышку гроба. – Гроб на месте, и…закрыт.
Она заглянула в могилу.
– Зарывайте, – велела Агата, – а вы, Наместник, отведите нас в мертвецкую, мы ещё раз посмотрим на тела.
Толпа гомонила, толпа не понимала, толпа хотела какой-то расплаты за добровольно выбранную бессонницу, и чуяло сердце Наместника, что недолго ему осталось этим самым Наместником оставаться.
Но он повёл Инспекцию к мертвецкой – маленькой лачужке, с выхваченным холодом стенами и каменным полом. Тут было темно и страшно.
– Свет ярче! – велел Томаш, сообразив, что хотела Агата.
Покорились, главное, сейчас покорились, а завтрашнее не тревожило Томаша, завтра они уедут – он это чуял.
– Что ищем? – тихо спросил Себастьян, пока Агата исследовала тело изувеченной женщины.
Смотреть на явные драные раны было неприятно, но сейчас это было вынужденной мерой.
– Посмотри, – предложила Агата самому Себастьяну, и тот мысленно успел проклясть всё на свете. Один тошнотворный запах сменялся другим, а теперь ещё и «посмотри»?
– Давай, – настаивала она.
Рваная рана. Некрасивые ошмётки. Уродливая плоть…
– Это не когти и не клыки, – ответила Агата.
– Да! Ты права! – Томаш переносил это лучше. Он уже оглядывал другое тело, к которому даже не подступался Себастьян. Страшно было смотреть на маленькие тела. – Раны глубокие, но чистые. Ровные. От когтей и зубов такого не бывает.
– Зато бывает от крючьев, – холодно и громко объявила Агата. – От крючьев в руках кого-то, кто из твёрдой и свежей плоти.
– Простите? – поперхнулся Наместник. – Вы…вы что?
– Не наша сфера, – твёрдо объяснила Агата. – Не наша. Это человек. Вооружённый, полный ненависти человек.
– А вой-то? Вой? – не отступали местные, недовольные тем, что разоблачение шло не по плану.
– Просто волки, – пожал плечами Себастьян, – вы же говорили, что иногда спускаются.
Теперь и он понимал. Раны чистые, а прежде они на них даже не посмотрели – затрясло от ужаса, захотелось верить в то, что это чудовище, четырёхлапое или крылатое, но чудовище. А оно оказалось двуногое, вооруженное, злое.
– Не наша сфера, – повторила Агата и пошла из мертвецкой прочь.
***
Они старались никогда не говорить об этом. Не вспоминать и не думать. Сложнее всего было Себастьяну – он привык сталкиваться со злом, но они же его и побеждали! Они били морды мавкам, вспарывали вурдалаков, а тут ничего не смогли сделать. Только подать в Город сухой обезличенный рапорт о том, что убийца не нечисть, и постараться забыть.
Себастьяну иногда хотелось узнать о том, что стало в итоге с наместником и несчастным кузнецом, нашли ли убийцу, но он боялся заговорить об этом деле. И сам боялся действовать. Он чувствовал глубокую вину за то, что преступником оказалось не чудовище, вернее, не ожидаемое чудовище. И не мог выносить этой вины.
А она шла, тянулась до долгой и мрачной весны, не перебиваемая никакими новыми делами, где были и кровь, и грязь, и стычки с людьми и нечистью.
Однажды только Томаш спросил вдруг:
– Эй, помнишь дело с лже-оборотнем?
– Под Тесличем? – сразу отреагировал Себастьян, прекрасно понимая, что не только его тревожил этот случай.
– Ну да, оно, – кивнул Томаш, – Агата справки навела…
Осмелилась! Агата всегда была смелой!
– Короче, там мясник один не поладил с отцом семейства. Тот ему денег задолжал, а с долгом тянул. Ну и пошло меж ними коса на камень. а тут вдруг Наместник этого должника захотел порекомендовать на повышение в обход мясника, в Город хотел послать. С артелью. Сам понимаешь – деньги, должность. Ну и не выдержал. Ворвался ночью, и должника своего, и жену, и детей…
– А кузнец? – в волнении спросил Себастьян .– Ну тот, что во сне ходил?
– Уехал, – рубанул Томаш. Агата ему также рубанула, и ему почудилось, то она лжет ему, но сейчас он повторил её манёвр. Знать правду – это не всегда приятное дело. – Так что судят сейчас того мясника, каторгой не отделается. А сфера и впрямь не наша. Чудовище есть, а нечисти нет.