Из балконных цветочных ящиков глядела обломанная умытая зелень. Цветов не было ни одного. Вместо них торчали короткие прямые стебельки. А зелень, радостная, весёлая, то кивала человеку, то также замирала и слушала, боясь шевельнуть хоть одним мокрым листиком.
— Па-ап! — встревоженный и необычно громкий голос Ероши совсем выгнал из комнаты тишину.
Ребята и взрослые стоят в дверях. У всех радостные и в то же время испуганные лица. Вперёд пробирается тётя Наша.
— Пап! Тебе же нельзя вставать!
— А разве я… разве я… встал? — удивляется дядя Петя. Оглядывается и виновато улыбается. — Извините, пожалуйста. Простите меня, добрые люди… Я совсем не заметил, что встал.
И лишь теперь постепенно всё начинает возвращаться к дяде Пете. Сначала сердце, бегущее в гору, потом руки, ноги, голова. И он уже чувствует, что по лицу течёт что-то очень холодное и очень горячее.
Тётя Наша решительно, но осторожно берёт дядю Петю за руку.
— А вы слышали? Слышали? — показывает он через балконную дверь в небо. — «Восток-4», а? — и снова сердце, руки, ноги, голова куда-то пропадают. И остаётся только радость, только гордость от того великого и прекрасного подвига, который сейчас совершается на свете.
Я не брал
— Я не брал! Я не брал! Можешь ты поверить человеку? — кричал Герка.
— А кто же взял? Сами они пропали? Ты приходил ко мне в тот день, ты и взял.
— Я сам к тебе шёл сейчас долг отдать. Если б я взял, разве я сам пошёл бы!
Башмак был неумолим:
— Ко мне шёл? Да кто поверит! Просто не заметил меня на улице и не успел удрать.
— Да, шёл вот! Шёл! Честное…
— Какое честное? Честное воровское?
— Да не брал же я, говорят тебе!
— Слушай ты! Будто я не знаю, за что тебя Кубышом зовут?
Башмак, словно клешнёй, схватил Германа за руку. Не убежать.
— Я знаю, ты всегда деньги с собой носишь. Отдавай сейчас же! Если б ты мои взял, плевал бы я на них. А это казённые, понимаешь? Двадцать рублей! У меня пионерское поручение! — и Башмак снова начал говорить про соревнования имени героя Николаева. Говорил, а сам тряс Герку изо всей силы, будто так из него можно было вытрясти деньги, как из копилки. Башмак знал, что если он расцепит клешню, то Герка вырвется и убежит. И он держал. Тогда Герка схитрил. Он громче прежнего крикнул: «Отдам, пусти!» Башмак перестал трясти, но не отпускал. Герка полез в потайной карман, вытащил мятые рубли и стал пересчитывать. И тогда Башмак доверчиво расщепил клешню. А Герка вьюном юрк в дверь. И нету его.
Топ-топ-топ — бухают за Геркиной спиной Башмаковы ноги. Всё дальше и дальше. Удрал. Теперь уже бояться нечего. И Герка пошёл шагом.
Мы за тебя поручимся
— Ты не хитри, не хитри! — Ерошкины глаза горели жаркими зелёными угольками. — Я вижу, у тебя что-то случилось, а ты рот на замок. Говори сейчас же! Всё выкладывай!
Герка нахохлился, как больной воробей, и молчал. Потом встряхнулся, закрутил головой.
— Я не брал! Веришь? Не брал!
— Чего не брал? Где не брал?
А Герка опять нахохлился.
— Говори, тебе говорят! Вот как тресну по башке, так сразу заговоришь! Думаешь, буду мирно жить, когда ты погибаешь, да?
— А какое тебе дело до меня? Жил без меня и живи прекрасно.
— Ух, и садану сейчас! Под дых! Узнаешь тогда, какое мне дело. Что я не человек? Ненормальный я, да? Вот мне бы плохо было, а ты мимо прошёл бы? Не прошёл! Потому что — человек! — Ерошкины волосы, лохматые, рыжие, огнём полыхали над Геркиным лицом, и весь Ерошка кипел.
— Ладно, скажу.
И Ерошка сразу улыбнулся, стал мягким, покорным.
— Я не брал, а он думает, что я двадцать новыми взял.
— Кто думает?
— Да… тут, в общем… мальчишка один. Я приходил к нему в тот день, а у него пропали двадцать рублей. А я не брал. Веришь мне? Ну, веришь? Веришь?
— Всё-таки стукну я тебя! — вскипел Ерошка опять. — «Веришь, веришь», заладил, как лунатик. Почему я не поверю? — потом остыл, и завбибова рука стала чесать затылок. — А откуда у того мальчишки столько денег?
— Не его. Казённые.
— Казённые? — и Ерошка сильно заволновался. — А сам парень ничего, да? Теперь думают, что он взял?
— Пока не думают. Он сказал, что в магазине переучёт.