Владимир Радимиров
ПРО ГЕРОЯ БУРИВОЯ
Лапоть по небу летит, сокол во поле пыхтит, слуги в бары подрядились, господа в хлеву трудились, мы рыдали на пиру, и нашли в игле дыру. Поп чертям поклялся нами, клоп гонялся за слонами, ну а мухи еле-еле с голодухи лошадь съели. Ковали сковали волю, власти хаяли недолю, а обжоры в жирном теле кушать сроду не хотели…
А в саду, в ночи безлунной, мы словили Гамаюна. Как распелся Гамаюн — вмиг размяк и стар, и юн. Три часа точил он лясы, и брехал нам для украсы: про любовь и про коварство, и про всякие мытарства, про красавиц и героев, и про драку чар и воев, про колдуний, колдунов…
Был сюжетец его нов.
Мы же слушали, хваля, и дыханье затая.
Знатно он там горло драл и народу сказку врал, а как вовсе изоврался, скок в окошко — и удрал!
Я же с детства был сметливым. Сказку ту неторопливо я без фальши расскажу, всё как было, доложу. Мне задор, а вам терпенье, и в придачу изумленье. Гамаюна долог сказ — вот вам в ухи мой рассказ.
Давным-давно, во времена незапамятные и сказочные, правил на острове славном Буяне князь один удалый по имени Уралад, и были у него два сына-погодка, Буривой с Гонивоем. И вот же какая вышла с братьями сими оказия: до того они меж собою отличалися, и внешне, стало быть, и своим нутром, что окружающие их люди только диву давалися — ну словно родились они от разных княжеских жён!
Буривой, сынок старшенький, пареньком рос отчаянным: и ростом он брата своего превосходил, и красотою лица, а также умом вдобавок сообразительным и живым приветливым нравом. Волосы на головушке бедовой были у него светлые и кудрявые, глаза голубые, словно цветы-васильки во ржаном поле, а кожа у него смуглою была слегонца и почти безволосою.
Да только не таков был братец его младший, своевольный Гонька. Ростом он от старшего брата довольно-таки отставал, да ещё при том и сутулился сильно, отчего казался даже чуток горбатым. Волосы же у него были прямыми и жёсткими, в точности по цвету как вороново крыло, глаза тоже были тёмными, а кожа — вот же странное дело! — бледною у него была, пребледною, словно кожура невзрачная у лесной поганки. Да и нравом младший княжич хуже был гораздо старшего брата, ибо не светлая половина ума у него почему-то развивалась, а сторона обратная, хитростью называемая, подлостью и коварством.
Отчего у них вышло так разно, и Уралад, и жена его, да и все прочие голову зело ломали, покуда волхун один знаменитый это дело им не растолковал.
Отчего у них вышло так разно, и Уралад, и жена его, да и все прочие голову зело ломали, покуда волхун один знаменитый это дело им не растолковал. Произвёл сей дедок уважаемый гадания свои тайные и таково объяснил супругам заинтересованным: тут де совершилось, сказал он, злобное колдовство, и на беременную Гонивоем княгиню Украсу колдун какой-то мерзопакостный чары навёл ужасные.
Только вот что это был за чародей злонравный, и как чары его крепкие с княжича снять, не ведал волхв седовласый ни мало. Да и никто не ведал из служителей радостных сияющего Световита, посылающего через солнышко красное — свой ослепительно-золотой лик — на Землю-матушку лучи живительные.
И хотя у Бога Световита лик этот был един, но люди земные, со стороны своей зрительной, натрое его как бы разделяли. Первым ликом Утренняя считалась Зорька, вторым — Ярило жгучее полуденное, а третьим — вечерняя закатная Заря. Почитали люди древние Световита Небесного за своего Отца, и пели они Ему на радениях праздничных великую благодарную славу.