Буривой уже ничего толком не понимал. До того искренним и радостным было поведение его брата, что душа князя прямая явно подрастерялася. А Гонивой той порою за руки его берёт, на креслице шикарное ласково усаживает, мчится к столу стремглав и из бутыли вина в два кубка златых наливает.
— Теперича снова ты у нас князь, а вовсе не я! — взахлёб Гонька загорланил, — Сей же час объявим мы об этой великой радости! А сейчас выпьем же давай, брат, за доверие между нами полное да за любовь нашу братскую! Твоё, Буривой, здоровье и счастье!
И Гонька отпил из кубка немалую толику.
И Буривой тоже кубок свой машинально пригубил. О, вино в нём оказалося превосходным! Давненько уж Бурша, акромя воды и отвара, ничего-то другого не пивал. Взял он и осушил свой кубок неспешно до самого дна.
Ну а Гонька к столу дубовому тогда вернулся, из маленькой бутылочки в другой кубок себе плеснул, выпил немедленно сиё зелье, запил из бутыли его винцом, и обернулся к брату с другим уже совершенно лицом, на коем играло презлое веселье.
— Ха-ха-ха-ха! — громко он расхохотался, — Провёл я тебя, братец — как словно олуха, тебя я околпачил! Баюшки-баю, бывший князюшка — вовек не видать тебе властительной моей шапки!
Вскочил тут на ноги разъярённый Буривой, да в ту же минуту и покачнулся он, словно пьяный пастух на лугу. Пред глазами у него поплыло всё, закачалося, и изображение подлого брата рассеялось постепенно в его очах, будто в тумане.
Свалился он тогда на пол, будто подрубленный, и беспросыпно там моментально заснул.
…А проснулся Буривой оттого, что почуял он, будто его укачивает. Сначала-то ничего понять он был не в силах, поскольку не видел буквально ни зги, а потом дёрнулся он мощно и — ёж твою рожь! — руки-ноги у него вдруг связанными оказались, а сам он не иначе как в мешок некий был посажен. И шум волн морских, ударявших в борт лодки, послышался явственно, а также плеск вёсел, производимых сидящими в лодке гребцами…
— А-а, оклемался, чёртов самозванец! — послышался совсем близко голос чей-то знакомый, в котором Буривой признал голос боярина Борзана, — Это ладненько. Как раз и смерть свою позорную полностью осознаешь, нахал!
Ощупал Борзан грубым образом тело князя и выпростал затем голову Буривоя из холщового мешка. В ярком свете факела боярская рожа выглядела страшно и одновременно очень смешно, ибо была она сплошь опухшею от десятков жал славных ядоносных пчёлок.
— Ха-а! — усмехнулся Буривой, глядя на этого урода, — Знатно тебя моя пчелиная рать приласкала, змеиная твоя душа! Ужо на медок более тебя не потянет, Борзайка ты дурак!
— У-у-! — замахнулся на князя факелом освирепевший вояка, но ударить и глазом не моргнувшего пленника почему-то не осмелился, — Моя б воля, ты бы, княжеское отродье, подыхал у меня долго — да вишь нонешний-то князь утопить тебя повелел в пучине, словно кота какого паршивого. Он сказал, что ты, мол, знаешь, за что тебе такая от него кара…
И вспомнил тут Буривой, как в детстве ещё далёком подлец Гонька утопил в пруду котёнка его любимого, а Бурша за это дело негодяя поколотил крепко. Ох, тот в истерике и ревел, да отомстить ещё ему грозился за побои сии справедливые!
Вот, значит, подошла и месть Гонивойкина — утопят его сейчас в море, как шкодливого беспомощного котёнка…
Ну, да делать-то было нечего — умирать, так умирать… Семи смертям, как говорится, не бывать, а от одной так и так не отбояришься… Жалко, конечно, было молодому парню погибать смертью безвременной, но пути к выходу из сего тупикового положения он не видел, поэтому особенно и не рыпался.
Море же вокруг них было не особенно спокойным. По небу неслись тёмные ночные облака. Время от времени между ними показывался полный блин месяца, и тогда он освещал морские окрестности призрачным своим светом…
— Может, хватит грести-то, боярин? — спросил у Борзана один из четырёх, находившихся в лодке, гребцов, — Уже ведь от берега отплыли мы достаточно…
— Ага, — согласился, подумав, тот, — Вёсла давай суши, робяты. А ты, Буяр, мешок опять завяжи, да его и кинем, пожалуй. Нечего тут сопли зазря жевать…
И в это как раз время в очередной раз на небе воссиял месяц. Поодаль послышался какой-то подозрительный скрип, и Буривой успел увидеть большую ладью, летящую быстро вперёд на длинных шумящих вёслах. На носу же судна стоял какой-то человек, зорко всматривавшийся вдаль. Он увидал лодку впереди себя и некоторое время напряжённо в неё вглядывался.