Может, поначалу принцессе и льстило такое внимание, только очень скоро она от него устала. И при всяком удобном случае стала пытаться улизнуть в сад. Там была у нее излюбленная беседка, со всех сторон укрытая деревьями и высоким кустарником. Здесь не мог ее найти ни один принц или герцог, и можно было спокойно посидеть, почитать книжку или просто о чем-нибудь подумать. Можно было даже забраться на скамейку с ногами — и никто не сказал бы, что королевскому высочеству так сидеть не пристало.
— Привет, принцесса! — сказал незнакомый молодой человек, выходя из-за деревьев.
Принцесса слегка растерялась и еще чуточку рассердилась — ведь здесь, в беседке, ее никогда никто не тревожил. Однако не ответить на приветствие ей показалось невежливым — а она была очень воспитанной принцессой.
— Привет...
— А там тебя все ищут. Я через окно слышал. Кажется, какой-то виконт устраивает тараканьи бега. Презабавнейшее, говорит, зрелище.
— Ну и пускай ищут, — ответила принцесса и, со вздохом пожав плечами, добавила:
— Теперь во дворце, кроме блох, еще и тараканы расплодятся. Дуста на этих женихов не напасешься.
Юноша покивал вихрастой головой и присел на скамейку рядом с принцессой.
— Ты-то — тоже, что ли, из этих... из женихов?
— Нееет, — засмеялся тот, — садовник я. Цветы вот поливал. А зовут Гришей. А тебя?
— Так я ж принцесса. Меня надо называть Ваше Высочество.
— Ага... Слушай, ваше высочество, ну имя-то у тебя есть человеческое?
— Есть... — растерялась принцесса. — Аня я. Только меня так, кроме папеньки, никто не называет. Все высочество да высочество. Надоели они мне хуже горькой редьки.
— Вон оно что... а женихов тогда зачем же столько назвали?
— Папенька это все. Замуж он меня хочет выдать. Из политических, видите ли, соображений. Он-то меня любит и не хочет, чтобы я несчастной была. А потому и сказал — сама, мол, выбирай. А только я ни за кого из них все равно замуж не пойду.
— А за меня — пойдешь? — тут Гриша сам от своей смелости ужасно смутился и покраснел. Принцесса же недолго подумала, осмотрела его с ног до головы — юный садовник был конопат, волосы растрепаны, рукава рубашки до локтей закатаны — и наконец твердо ответила:
— За тебя — пойду. Только вот... как же мы папеньке скажем? Тут ведь, понимаешь, дело-то, как ни крути, политическое. Не захочет он единственную дочь за простого садовника отдавать, да еще наследником своим его объявлять.
— А если я тебя рассмешу? Неужто слово свое не сдержит?
Принцесса Аня поскучнела и повздыхала уныло.
— Может, сдержит, а может, и нет...
— Ну вот что тогда. Ты, Анют, завтра с утра папеньку своего на балкон позови. Да смотри, чтоб народу вокруг побольше было — хоть бы и тех же женихов. А коли удастся мне тебя развеселить — ни за что виду не подавай, что меня знаешь. Кричи, ногами топай, говори — не пойду за такого! Поняла?
— Все поняла, — кивнула Аня. — Только ты уж приходи обязательно!
Утром король вместе с дочерью пили чай на балконе.
— Дочь моя, — говорил король-отец, — пора бы тебе уже и определяться. Ведь не может же все это продолжаться вечно. Эдак женихи, пожалуй, всю нашу казну проедят. Опять же и народ беспокоится. Свадебного пира все ждут.
— Пап. Ну я ж не виновата, что они все не смешные. Вообще.
Король лишь вздохнул и промолчал. Несколько минут слышно было только звяканье серебряных ложечек о фарфоровые чашки. А потом под балконом послышался шум, крики и хохот. Аня тотчас вскочила и подбежала к перилам. Несколько секунд она смотрела вниз, а потом вдруг звонко рассмеялась. Замерли придворные, застыли женихи, а король схватился за сердце. Боясь дышать, он подошел к дочери и выглянул в сад.
А посмотреть и впрямь было на что. Целая процессия шествовала к королевскому дворцу. Впереди важно вышагивал садовник Гриша. В руках он держал веревку, к которой за шею была привязана белая гусыня. Следом, явно не по своей воле, низко наклонившись, плелась девушка в переднике и с метлой в одной руке. Другой она, казалось, намертво прилипла к Гришиной птице. Сзади девушку обеими руками обхватил низкорослый толстяк в ночном колпаке и пижамных штанах. В него, в свою очередь, мертвой хваткой вцепилась невероятных размеров женщина. Вцепилась, впрочем, только одной рукой — другой она нещадно колотила толстяка по чему придется. И если на нем одежды было явно маловато, то на ней — пожалуй, даже чересчур много. По меньшей мере пятнадцать юбок, надетых одна на другую, делали ее и без того необъятную фигуру просто-таки фантастической. На подоле ее висела, впившись зубами в ткань, крошечная лохматая собачонка, которую за хвост тянула старуха в чепце и с половником. За старуху же держался плечистый парень с топором за поясом.