– Я не понял, ты кого тут считаешь на правой стороне?
– Никого. Ты не губы себе режь, а свое дело делай.
Фридка высказалась и потянулась к Ионе. Но он не ответил и быстро ушел.
Когда в доме столкнулся с Рахилью, Иону вырвало, даже до уборной не добежал. Потом ходил-ходил на улице, тошнота никак не унималась. В магазине неподалеку купил водки – там же, во дворе, хватил чекушку.
Вернулся, сказал Рахили, что срочно уезжает – телеграммой вызывают с работы. Сложил чемоданчик, на секундочку забежал к Фридке, та как раз собиралась в ночную смену, что-то наплел про работу и двинулся на вокзал. Купил билет на поезд до Бахмача – других ближайших в московском направлении не было. От Бахмача на перекладных добрался в Москву.
Вошел в свою комнату. Бросился на кровать и заснул как убитый.
Ему снилось, что он с Рахилью. Во сне было так хорошо, как никогда не было. Но то вроде была и не сама Рахиль, а что-то другое. И не женщина. И вообще непонятное.
Очнулся и подумал, что он снова в танке и люк открыть нельзя, потому как сверху вода, целое море. Иона громко, не боясь потревожить соседей, начал требовать от всего сердца:
– Ничего мне не надо, все у меня есть. Только сделай так, чтоб не было воды, чтоб я люк открыл, а то я сойду с ума, а мне еще надо как-то жить, раз я уже родился.
И еще что-то важное дальше.
Про Иосифа
Жизнь Иосифа Марковича Черняка началась в местечке Козелец – между Киевом и Черниговом. Оттуда он ушел на войну и вернулся в 1945-м туда же – к семье, состоявшей из жены Мирры и сына. Мать и отец Иосифа Марковича скоропостижно умерли в 1940-м и спокойно лежали на кладбище, потому что до их могил у немцев руки не дошли в период оккупации.
Жена (не местная и вообще сирота после погрома с малолетства) с сыном осталась в живых, так как успела примкнуть к партизанскому отряду поварихой и куда пошлют, а ребенок трех лет при ней. Отважная женщина. Имела боевые награды и личную записку по боевой тематике знаменитого партизанского командира Федорова.
Но сейчас не об этом.
Вернулся с войны Иосиф Маркович в здоровую семью, в дом. Жена – героиня, сам – герой. Было ему тогда двадцать восемь лет.
Залечивай раны прошедшей войны, живи, радуйся, музицируй на трофейном аккордеоне.
Однако радовались недолго.
Разгорелась космополитическая кампания. Какие в Козельце космополиты в 1950 году? На кладбище космополиты и в овраге возле Десны. В абсолютном большинстве.
Зато уцелевшим досталось.
Мирра была завучем школы, так ее сместили и перевели в преподаватели химии. Не по специальности, конечно. Она еще до войны закончила заочно педучилище по поводу русской литературы и языка. Но в школе было некому преподавать химию. Повезло. А Иосифа Марковича с завклубом (в этом здании, к слову, до революции располагалась синагога) поперли без предоставления иной работы, так как стал выступать: да тут все вожди моими руками нарисованные, все лозунги моими руками написанные; на каком основании всех под одну гребенку чешете? что такое! я на фронте кровь лил! Ему говорят: лил-лил, а в партию большевиков не вступил. Иосиф объяснил, что, как и его товарищи, писал заявление: если не вернусь из боя, считайте коммунистом; потом вернулся, и некогда было политруку заниматься бумажками – попали в окружение под Уманью; вышли оттуда считаные; вышли – еле отговорился от проверяльщиков; вскорости под Киевом в котле сидел. Ему: именно что сидел; мы ниточку и потянем, что тогда недотянули. Иосиф и сам не рад: мол, я после того еще три года воевал, всю Европу освободил, а вы меня мучаете.
Видно, распоряжения сильно копать не давали. И оставили человека в покое. Устроился по знакомству сторожем там же, в клубе. Все-таки родной коллектив.
Ну и дитю, разумеется, доставалось: и словесно, и руками-ногами.
Горевать горевали, но больше от непонимания.
Евреи к евреям в гости придут – и обсуждают, но вяло, с опаской.
– Убивать не будут, это точно. Не то сейчас время, чтоб убивать, – говорили одни.
– Пока до Сибири в товарных вагонах доберемся, сами умрем, – говорили другие.
Шутили, конечно.
Евреев в Козельце образовалось достаточно, чтоб проводить между собой беседы. Но широко не проводили. Каждый предпочитал переживать в семейном кругу:
– Пока жить можно. Но что нам потом запоют?