И вот дождались.
В Чернигов по своим делам явился раввин Давид. Мне моя дурочка сообщила под секретом. Естественно, Любку проинформировала. Та примчалась. Встреча на Эльбе предстояла нешуточная. С моей стороны волнение.
Дочка попросила:
– Можно к нам раввина привести?
Я разрешила. Почему нет.
Сошлись: Любка, моя идиотка, раввин и мы с Гришей. Любка кидает на раввина сильные взгляды, моя с него тоже глаз не сводит, Гриша молчит и смотрит на скатерть. Где инициатива? Я взяла на себя.
– Как мы рады вас повидать. Столько слышали.
А что было говорить?
Он как с горы соскочил:
– Что вам про меня говорили?
– Хорошо говорили. И дочка, и Любочка.
– А конкретно? Я вас очень прошу, только честно и дословно. Не стесняйтесь.
Так? Ладно.
Мне этот маскарад уже давно надоел, и я выдала:
– Что вы своими религиозными мансами достали, что людям жить надо определенно, а вы их раскачиваете.
Думаю, пусть скорей закончится. Чего волынку тянуть. А раввин засмеялся, встал, обнял меня за плечи и поцеловал в щеку:
– Дорогая Евгения Михайловна! Как вы меня порадовали! Я бы сам придумывал, как про себя сказать, а лучше, чем вы, не сказал бы.
Любка пунцовая, моя дурочка бледная. Услышали от него одобрение и пришли в себя.
Потом стало полегче, пили чай. Правда, раввин ничего не ел. Я не в претензии: кошер есть кошер. Рассказывал про свою деятельность, в основном про отъезды, он и к нам явился по этому вопросу: насчет активности украинских евреев средней полосы.
Ничего особенно умного не сказал. Мы его и не спрашивали.
Любке оказывал внимание в рамках приличия, с моей беседовал как со взрослой. Показывал фотографии из Умани и другие: и всюду он в центре. Работа такая, с людьми.
Часок посидел – и попрощался.
Любка с балкона смотрела-смотрела на него, а сверху видна только черная шляпа. Потом говорит со значением:
– Что ни делается, все к лучшему! Сидела б я сейчас с ним в Умани.
Моя тут же:
– А так вы где сидите, тетя Любочка? – и с такой улыбкой, на отлично.
Любка сокрушалась, зачем приехала, всколыхнула себя, а без толку.
Моя утешает:
– Как без толку? Зато вы теперь знаете, что любовь прошла.
Любка посмотрела, головой покачала.
Моя дурочка при Давиде вроде на побегушках.
Вместе с ним заходила к отъезжающим, слушала, что говорят. Ей семнадцать, а на вид двадцать. Крупная.
Спрашиваю:
– Чего ты за ним таскаешься? Ты комсомолка. Будут неприятности, а тебе вот-вот в институт.
Она машет рукой.
И вдруг – раввин пропал. День терпели. Люди, у которых Давид остановился, рвут на себе волосы. Ходили в милицию. Заявление не приняли, мол, сам объявится. Обзванивали больницы – пусто.
Наконец нашелся. Какой-то добрый человек позвонил, сказал, что обнаружил сильно побитого, тот велел звонить и забрать. За десять километров от города, в лесу.
Поехали, забрали. На нем места живого нет. Синяк и синяк. Голова разбита. Борода связалась кровью, как камень. В больницу ехать отказывается, не в себе.
Врач, из отъезжающих, осмотрел, заверил, что переломов нет, кроме ребер; рана головы глубокая, но мозги на месте.
Моя говорит:
– Мамочка, нужно его взять к нам, выхаживать. У тех людей, где он остановился, маленькие дети, там нет возможности уделять ему заботу. Другие тоже не хотят по уважительным причинам. А ты медработник.
Ехать в Израиль у них время есть, а смотреть за пришибленным раввином у них сил нет и причины в обрез. Умные евреи рассудили: его побили кому положено, значит, надо держаться на расстоянии подальше.
Дочка плачет. Я молчу.
Потом говорю:
– Хочет он, не хочет, надо везти в больницу.
Дочка:
– В какую больницу?! У него нет черниговской прописки. К тому же ему как вколют там что-нибудь или в психбольницу заберут, когда он молиться начнет ни с того ни с сего. Не возьмешь к нам – я сяду с ним у нас во дворе.
Я к Грише за поддержкой. А он:
– Возьмем. Мы про него ничего не знаем. С нас взятки гладки. Будут спрашивать – так и скажем: больной далекий родственник, проездом заболел, обратился к нам за помощью.
Мой Гришенька – золотой человек! Золотой, а недальновидный.
Привезли. Уложили в Любочкиной комнате. Постель ему постелила, новую, с антресолей.
Каждую минуту слушаю сердце. То слышу, то не слышу. Пульс нитевидный. Глаза не открывает. Плохо дело.