Ну, ладно.
А Любка Гутник скачет вокруг мелким чертом и приговаривает:
– Красавица, красавица! Теперь у нее вся жизнь впереди!
Я на Любку смотрю и думаю: «Дура ты дура, сильно ты счастлива со своей бывшей красотой?»
И сразу про Гришу. Так, мол, и так. У родителей в Остре. Скорей всего, разведемся.
Они обе глаза раскрыли и в один голос:
– Не может быть!
Любка сразу пристала:
– Рассказывай подробно, надо спасать положение.
А что рассказывать? С чего начинать, откуда все пошло? Не знаю. Быстренько в уме прокрутила, потому что сто раз думала на этот счет, и ответила коротко и ясно:
– Беспричинная ревность. В его возрасте такое явление бывает. Бороться бесполезно. Буду ждать, пока перебесится.
Любка руки в боки:
– Нет уж! Я не позволю!
И толкает мою дурочку вперед:
– И Любочка не позволит. Правда, Любочка? Мы за него бороться будем всей семьей.
Значит, Гутничиха тоже наша семья. Ну-ну. Сил противоречить у меня не было. Хотелось одного, чтобы скорее наступил вечер и можно спать до утра.
А больше всего: я на свою дочку смотрю – и не вижу своей дочки. Красивая чужая девушка. И притом не обнимет, не пожалеет по-человечески – повторяет слова и выражения вслед за Любкой, а я не слышу звука, кроме какого-то мельтешения в воздухе.
На плите горит в медном тазу варенье. Мне плевать и не жалко. Я его варила по привычке, а не от души.
Схватили меня под руки – и на автостанцию. Как раз автобус на Киев через Козелец, а там пересадка на Остер. Мест нет, втиснулись стоя. Пока доехали, думала, очнусь на том свете. Но ничего. Из Козельца на попутке добрались до Остра, водитель скинул нас на станции и других подобрал.
Любка командует:
– Веди!
А я адрес вроде забыла. Помню – улица Фрунзе. Я в Остре у Гришиных родителей не была лет пятнадцать. Причем темно, людей – никого. Пошли в одну сторону – не туда. Пошли в другую – опять не там. Ночь, тихо. Любка вполголоса говорить вообще не умела, а когда разозлится, и подавно. Кричит:
– Ух, влипли! Полторы улицы, а мы как дуры плутаем. Люди! Где улица Фрунзе?
Из калитки вышел дядька – и к нам с кулаками:
– Шо вы пьяные орете, спатэ нэ даеты! Через дом ваша Фрунзе. Кого там шукаетэ?
Я говорю:
– Вульфов ищем. Арон Вульф. У него сейчас сын живет, Григорий.
Дядька оживился:
– Шо я, Арончика нэ знаю и Гришку його? Я их як облупленных знаю. А вы им хто?
Любка на меня показывает:
– Это его жена. А это дочка. Проведете?
Спасибо, провел. Дом оказался в самом конце улицы. Дядька молчал-молчал, а потом говорит, уже под калиткой:
– Сами стукайтэ. Я з нымы нэ звьязуюсь. И, чесно говорячи, вам тэж нэ совитую. Крим жоны, конечно. Якбы вдень, я б и проводжать не пишов. А внич – жалко.
И пошел обратно.
Любка постучала в окно. Зажегся свет – через стекло выглянул Гриша. Спросил в форточку:
– К кому?
Я попросила:
– Гриша, открой. Мы тут с дочкой и с Любой Гутник.
А он как ни в чем не бывало:
– Зачем приперлись?
Открыл калитку. Меня пропустил, Любку, а на дочку смотрит:
– Это кто?
Любочка ему:
– Папочка, это я, твоя родная дочь.
И смеется, идиотка. Так можно довести человека до инфаркта, если с непривычки.
В доме Гриша не спускает с Любочки глаз:
– Что ты с собой сделала?
Для разрядки вмешалась Гутничиха:
– Григорий, про Любу потом. Давай обсудим про вас с Женей.
А в комнате так: старик Арон, сын лесопромышленника Соломона Чернобыльского, отец Гришин, спит, глухой, потому и не реагирует. А в другой комнатушке темно – там, видно, мама Гришина, Лия Залмановна, отдыхает. Гришина постель на диване, рядом с кроватью Арона. Я сразу прикинула, что нам места нет. Только крошечная кухонька и верандочка со скамейкой – продувается вся насквозь.
Любка ведет свою линию:
– Может, ночью и не время, но мы не намерены откладывать. Все очень, очень серьезно, Гришенька.
Гриша понял, что такое дело, теснит нас к веранде, опрометчиво с его стороны было нас вести в комнату.
Любка уперлась:
– Папа пускай отдыхает, мы ему не мешаем. А ты, дорогой Гриша, сейчас же свои вещи соберешь и с нами двинешься в Чернигов, в свою квартиру. Иначе я и папу твоего на ноги подниму, и маму. Не посмотрю, что ночь.
Тут из другой комнаты вышла Лия Залмановна. Как была, в ночной сорочке, седые волосы распущены, босая. Понятно, перепуганная, щурит полуслепые глаза:
– Гришенька, что делается? – И бочком к Арону, тормошит его и заочно науськивает на нас: – Арон, Арон, вставай, беги в милицию, к соседям!
Господи! Ну кому это было надо?
Арон вскочил, как мог, ничего не понимает, не слышит. Лия кричит, Любка прижимает Гришу к стенке, моя дурочка хохочет, как ненормальная.