Гриша договорился, взял грузовик у себя на базе, поехали.
Приехали ночью. Арон и Лия спят как ни в чем не бывало.
Тыщенко с женой смотрят на нас волком:
– Слидкувать трэба за нэнормальнымы. Являються, як до сэбэ. Я тут и крышу перекрыв, и забор поминяв, и ще.
Я им свою с жинкою кровать уступив. Поспалы трошки – теперь будить, и забырайте. И учтить, ще раз повторыться концерт – напишу заяву в милицию.
Стали будить – Арон со сна никак понять не может, что делается. Лия кричит, чтоб их бросили в покое. Гриша цацкаться перестал, такой разозленный был, одного за другим стащил с постели и громко так, строго говорит:
– Папа и мама, сейчас придет милиция, и вас заберут в тюрьму. И меня вместе с вами. Если мы сейчас же не уедем, плохо будет. Надо будет платить огромный штраф. Тогда никаких денег от дома не останется. А если мы сейчас поедем, мы всё спокойно между собой обсудим и решим.
Кое-как затолкали Арона и Лию в кабину, я – в кузов. Хоть ночь, а поехали.
Дома Арон, как ни в чем не бывало, спрашивает у Гриши:
– Ты знаешь, сыночек, что отец Тыщенки тайком ходил к Еве и она от него была беременная?
– Не знаю. И что?
– А то, что у Евы родился ребенок и Тыщенко его забрал себе по договоренности с Евой. Еще до того, как на другой женился. И в Остре знали. А когда немцы пришли, у Тыщенки уже двое было – Евин и от жены. Он Евиного под печкой прятал, как еврея, а Ева по Остру бегала не в себе, и он боялся, что она своего ребенка прибежит забирать. Так Тыщенко сначала ребенка в лес отвел и в сторожке приказал ему сидеть тихо, а потом Еву убил, чтоб она ребенка не выдала. Она ж бегала и кричала: «Соломон вернется». Она ребенка Соломоном назвала – от себя. А Тыщенко его Семеном записал.
– И где теперь Семен?
– Никто не знает. Сергей Тыщенко после того, как Еву застрелил, пошел за хлопчиком – а в сторожке пусто. Рвал на себе волосы, вешался. Водой отливали. А хлопчик пропал.
– И что?
– Я тебе рассказываю, как было.
– Почему раньше не рассказали?
– Ты про то, что его батько Еву застрелил, знал?
– Ну, знал. А про сына Евиного не знал.
– А если б прознал, хату продал бы?
– Продал. Какая разница? Столько лет прошло. А вы почему молчали про Евиного пацана?
– Молчал, потому что тогда при желании можно было б старшего Тыщенку оправдать перед совестью по большому счету. А ему оправдания не может быть. Я сейчас тебе рассказываю, чтоб уничтожить между нами последнюю тайну. Чтоб нас ничего не связывало. Ты мне не сын после этого. И деньги мне не нужны. У нас с матерью пенсия, слава Богу, есть от государства. Прокормимся. Объявляем официально. Вы в нашу комнату не заходите. Мы посторонние. Моисей евреев сорок лет по пустыне водил, потому что жизнь прожить – не поле перейти. Я тебе как отец говорю, подумай.
Эхо, значит, прошедшей войны.
На таком фоне произошедшего мы с Гришей сплотились ближе. Пришлось нелегко. Посторонние-посторонние, а родные. Они крепились долго, не разговаривали с нами. Арон сам спускался за газетами к почтовому ящику. Сначала прочитает, потом тихонько подложит в нашу с Гришей комнату. Подчеркивал красным карандашом, на что Грише полезно обратить внимание.
По вечерам вместе в молчании телевизор смотрели. Только в конце программы «Время», после погоды, Лия выносила свое суждение:
– Бэз осядки.
Или:
– С осядки.
Очень беспокоилась насчет осадков.
Дочка звонила редко, писала письма с фотографиями под пальмами. Не жаловалась, про Любку и Давида не упоминала. Я тоже писала, конечно. Про обстановку в доме – ни слова. Про здоровье – обязательно.
Притерпелись. Понемногу Арон отошел, начал заговаривать с Гришей про политику. Стали есть мою еду, не привередничали. И таблетки от меня принимали с доверием.
Особенно нам с Гришей тяжело: скучали по Любочке, не надеялись увидеться.
Тут – перестройка в разгаре и так далее.
Стали ждать погромов. Лия, например, с уверенностью готовилась каждую минуту. На ночь подпирала дверь шваброй, пристраивала табуретку. До тех пор, пока ночью Арон об эту табуретку не расшиб себе лоб, когда упал по дороге в туалет.
Нервы, конечно, переживания. Но ничего.
А в 92-м приехала наша Любочка. И подгадала, чтоб на свой день рождения.
Рассказывала мало, слушала меня, Гришу, бабушку с дедушкой. И ласковая, и тихая.
Спрашиваю:
– Довольна? Не жалеешь, что поехала?
Она отвечает:
– Жалеть не жалею, только надо было внутри себя усвоить, что ехать или не ехать – это не один вопрос, а два. Ты не поймешь, мамочка, но раз ты спросила, я ответила.
Умная девочка.
Я, чтоб тему перевести:
– Ты, наверное, там самая красивая!