А что? Любочка моя самостоятельная, я ей не нужна. Гриши нет. Мамы нет. Я одна на свете, как решу, так и будет.
Это я планировала.
Квартирантов нашла хороших по сходной цене – до холодов. Предупредила соседей, чтоб не волновались, написала обстоятельное письмо Любочке – и поехала.
Взяла для интереса Соломоновы газеты, например, отдать в краеведческий музей.
Тыщенко с женой перебрался на последние дни к сыну, сидели на чемоданах. Весь Остер ходил к ним прощаться. Хотя там привыкли. В основном, конечно, уезжали евреи, но по украинской канадской линии и украинцы тоже. Ко мне Тыщенко заходил, интересовался, как устроилась, обращал внимание на печку, объяснял принцип топки и так далее. Плакал:
– Нэ бажаю кыдаты ридный край, а шо зробыш? Диты, онуки, им тут нэма чого робыты, а там робота, гарни гроши.
Я высказала сочувствие, рассказала про Любочку. Говорю, слышу свой голос – и понимаю, что словами осуждаю дочку за ее отъезд. Нечаянно получилось.
Тыщенко понял по-своему:
– Значить, покынула вона и батька, и матир, поихала свит за очи. От горэ. Бидна вы, бидна. Однисинька. Як же ж вы вмыраты будэтэ одна в хати?
Я на юмор свернула, что еще молодая и умирать не собираюсь.
Тыщенко согласился:
– Отож, отож. То ж вы нэ збыраетэся, а як воно повэрнэться, нихто не впэвнэный.
Попрощались таким образом.
Уехали Тыщенки.
У меня в планах было расспросить старика про Арона, но не пришлось.
А тут как-то по хорошей, нежаркой погоде гуляю и встречаю знаменитого на весь Остер Камского Илью Моисеевича. Он в войну был в партизанах, в еврейском отряде Цигельника. Герой. Бабушка Фейга про него рассказывала анекдоты, я по возрасту не совсем улавливала смысл, но помнила, как с бабушкой приезжали в Остер и она обязательно заходила к Камскому.
Он меня не узнал, я поздоровалась первая. Ему было лет, наверно, за девяносто.
Смотрел-смотрел и говорит:
– Шо-то на Фейгу сильно смахуешь. Ты хто?
– Фейгина внучка. Я теперь в Ароновой хате живу в дачный период.
– А, с Тыщенкой перемежовуетеся, никак поделиться не можете. Дураки.
Камский как раз плелся на еврейское кладбище и пригласил меня с собой для прогулки. Я его страховала с одной стороны на ходу, потому что походка нетвердая, хоть и с палкой.
Идем, Камский молчит, я молчу. Ехал какой-то мужик на подводе – подвез, а то бы шкандыбали бесконечно.
У входа Камский присел на колоду и палкой показал на кладбище:
– Оцэ мое царство-государство. Нравится?
– Нравится. Заброшенное только.
– А кому смотреть, я тебя спрашиваю? Я последний. Як Фейга себя чувствует?
– Илья Моисеевич, бабушка умерла давно.
– Шо я, не знаю, шо она умерла? Мне Айзик передавав, шо ее нема. А ты ж за Арончиковым Гришкой. Я усе знаю. А як Гришка? Выцарапали отсюдова Арончика з Лией, як им живеться в городе?
– Ой, нету Гришеньки, и Арончика нету, и Лии. И моя мама умерла, дочка Фейги. Вы ее помните, мою маму?
– Шо ты заладила – и того нету, и того нету, и того тоже нету. Шо я, не знаю, кого нету, а хто е? Я у своем уме. Ты свой лучче подкрути.
Я, как медработник, осознаю, что Камский того.
Говорю:
– Пойду погуляю по кладбищу, посмотрю. Спасибо, что провели, – и протягиваю ему денежку, чтоб было не обидно, вроде за показ.
Взял.
– Ну погуляй, погуляй.
Походила, посмотрела. Красиво, зелень кругом, памятники старые, буквы и русские, и нерусские. Много разбитых.
Вернулась – Камский сидит, как сидел, оперся руками на палку и положил голову на руки.
– Илья Моисеевич, я пойду. Пойдете со мной?
– Не. Я всегда тут до вечера сижу.
– Как же обратно? Далеко.
– Я тут тридцать годов сижу, и ни разу такого не было, шоб попутки не встретилось до дому. Иди-иди. Завтра приходите и з Гришей до меня, з утра лучче. До работы.
Я спросила адрес, а он рукой махнул:
– Глупости спрашуешь.
Адрес вызнала у соседей. Недалеко. С самого утра пошла. Иду и думаю: «Чего иду? Что взять с сумасшедшего?»
А хата! Одно название. Камский сидит на пороге, как статуя с кладбища. Смотрит:
– Фейга явилася. Айзик де? Опять заседает?
– Заседает.
Решила не спорить.
– Я продукты принесла. Может, сготовить?
– Не метушися. До меня баба ходить, соседка, вона приготовит. Садися. Мине Айзик обещав зайти, як освободится. Ну, як дела?
– Хорошо.
– В газетах про кого пишуть?
– Про кого надо. Илья Моисеевич, вы Соломона помните? Дочка у него, Ева. Сын Арон.
Камский посмотрел на меня удивленно:
– Шо я, Соломона Вульфа не знаю? Сколько он нам крови попортил. Он есть лишенец. И Евка лишенка. И Арон лишенец. Первым на войну побежав, шоб загладить себя перед народом. А Соломон перед самой войной нарисовался, Арон его на порог не пустил, дак старый у меня ночевав пару раз.