Старики зашикали, запричитали. Не надо, мол, ни в райком, ни в милицию, они соберут умных людей, посоветуются и пригласят Самуила Яковлевича.
Самуил Яковлевич оставил адрес. Скомкал платок и так, с платком в кулаке, прошагал до самой фабрики – на Пресню. Даже на трамвай не сел.
Поздно ночью вернулся домой. Света не зажигал – светомаскировка. Лег на диван не раздеваясь.
Пролежал до утра, не сомкнув глаз.
Потом заснул. Проснулся через час. Будто заново родился.
Подошел к столу, там газета «Правда» вчерашняя, нечитаная.
Прочитал заглавие передовицы: «Советский тыл – могучая опора фронта». Еще больше почему-то обрадовался и поспешил на работу, потому что в военное суровое время опаздывать никак нельзя.
Теперь про это удивительное место, где все произошло.
Никакого памятного знака там нет.
В 1976 году несколько домов в Шведском тупике снесли, в том числе и тот, шестиэтажный, – возвели новое здание МХАТ. И кстати, на этом месте дела у театра не пошли.
Гарднер
По воскресеньям к Иосифу Матвеевичу приходил сын Аркадий, по субботам – внук Алексей. Их жены Иосифу Матвеевичу не нравились. Потому и не приходили.
Собственная его жена умерла много лет назад, и Иосиф Матвеевич уже не горевал по ней, а только скучал.
Собрать сына и внука вместе не представлялось возможным, так как они не ладили, а мирить Иосиф Матвеевич устал.
Три года назад у внука родилась дочка – Саша. И с недавних пор по субботам Алексей являлся с вполне самостоятельной девочкой.
Пока дед и внук чаевничали, Саша требовала мультиков.
– У дедушки нет видеомагнитофона, – объяснял Алексей.
Саша кивала и снова требовала мультик.
В очередной визит Алексей принес большую коробку.
– Дед, видеомагнитофон! По телеку смотреть нечего – я принес «Весну на Заречной улице», «Ко мне, Мухтар!», мультики для Сашки.
Иосиф Матвеевич обрадовался, но выразил опасение, что не научится обращаться с машиной.
– Ты же инженер, а тут всего две кнопки.
Алексей быстро все наладил и зарядил кассету с мультиками.
Иосиф Матвеевич принес блюдо с конфетами и яблоками – поставил на журнальный столик у дивана, погладил малышку по голове, посмотрел пару секунд на бегающих в экране зверушек и пошел на кухню, как заведено, пить чай с Алексеем.
Минут через десять послышался грохот, а после – крик Саши.
– Папа! Деда! Деда! Папа!
Бросились в комнату. Блюдо лежало на полу, расколотое надвое, фантики, конфеты, еще не тронутые Сашей, и яблоки разлетелись-раскатились по комнате.
– Оно само. Я не трогала.
– Само не могло, – сказал Алексей. – Ты не порезалась?
– Нет. Оно же само, – Саша сидела, уставившись на экран. Не отрываясь, она подняла руки и повертела ладошками: смотрите, ничего не случилось.
Алексей наклонился за фарфоровыми останками:
– Ну что, дед, выбрасываем?
Иосиф Матвеевич взял у внука половинки блюда, повертел так и сяк:
– Все бы вам выбрасывать. Склею.
Сколько Иосиф Матвеевич себя помнил – столько помнил блюдо: диаметром сантиметров сорок, сделанное вроде плоской корзинки. Тщательно была выделана соломка, сквозь мелкие переплетения которой, казалось, сквозил воздух. Посередине – сложенная кремовая салфетка с букетом полевых цветов – незабудки и колокольчики.
И цветы, и салфетка словно настоящие. Салфеточная бахрома свисала с одного бока блюда-корзинки, и каждая ниточка в бахроме четко обозначалась.
Иосиф Матвеевич помнил, как пытался в детстве снять салфетку с блюда, а она не поддавалась.
Потом его сын Аркадий попался на ту же обманку. Потом внук Алексей.
Теперь вот Саша.
Иосиф Матвеевич перевернул расколотые половинки – лицом вниз, соединил их и вдруг подумал, что никогда не смотрел на блюдо «с изнанки». Только теперь, надев очки, прочитал на овальном клейме буковки, окружавшие всадника: «Фабрика Гарднера, Москва». А над клеймом – двуглавый орел со скипетром и державой.
«А ведь блюду лет сто, если не больше, – прикинул Иосиф Матвеевич. – Мать говорила, ее приданое».
Иосиф Матвеевич вспомнил, как в детстве вся семья собиралась вечерами за столом – в саду, пили чай, и на блюде лежала гора красной смородины, крыжовника. Или коржики, испеченные бабушкой.
Вспомнилось, как соседка, бабушкина подруга, всякий раз разглядывая блюдо, цокала языком:
– Богато живешь, Фейга, такую вещь по будням пачкаешь. Это и в субботу не грех поставить! Халу положить – как хорошо!