Он чувствовал, как болят глаза у мальчика из-за усилий разглядеть хоть что-нибудь за белой стеной приземистого строения, в котором заключена тайна, которую ему велели охранять незнакомцы.
Он угадывал громадную, почти вровень с верхушкой дерева, бесплотную фигуру в чем-то вроде плащ-палатки.
Он различал шепот из-под капюшона:
– Я отпускаю тебя…
Юлий Михайлович прослеживал весь быстрый путь бегущего мальчика – от дерева к запертым воротам.
Он ощущал собственными ребрами, собственным черепом, как больно протискиваться сквозь прутья ограды.
Юлий Михайлович почему-то знал, что место под тонким деревом пусто навек, что тень в плаще растворилась – и в саду, возле белых стен нет никого.
– Что за чушь! – успокаивал себя Юлий Михайлович.
Но покой не приходил.
Через два месяца Юлий Михайлович устраивал большой прием по случаю собственного семидесятилетия.
Собрались оставшиеся в городе и стране родственники, соседи, бывшие сослуживцы.
Жена расстаралась, наготовила вкусностей. Поговорили. Праздник получился хороший, душевный.
Сын с невесткой и Женькой остался ночевать – выпил немного, не садиться же за руль. А родителям радость. Уговаривали и двоих старших внуков заночевать, чтоб утром в семейном кругу устроить «черствые именины», – но они отказались.
Пока жена убирала со стола, а невестка укладывала разгулявшегося Женьку, Юлий Михайлович с сыном курили на балконе.
– Я поговорить с тобой хотел, – начал Юлий Михайлович. – Женьке через год в школу.
– Мы подобрали – недалеко от дома, платная, правда. – Сын мелко поплевывал вниз, совсем как в детстве.
– Не плюйся – взрослый человек. Я серьезно хочу говорить. Может, отдадим Женю в еврейскую школу или гимназию. Я слышал, есть. Тоже платные. Будет язык учить, правила всякие, историю.
Сын рассмеялся:
– Отец, ты что, с ума сошел? У нас какой год? Какая еврейская школа, зачем?
– Ну как зачем? Раньше нельзя было, а теперь – пожалуйста. Разве плохо? – Юлий Михайлович жалел, что завел разговор.
– Отец, ты лишку выпил. Завтра поговорим, обсудим. Ты у нас сегодня кто? Ты у нас юбиляр! Ура юбиляру! И его наследнику Евгению! – закричал сын, и Юлий Михайлович поспешно увел его в комнату.
Назавтра к разговору не возвращались. И потом тоже.
Темное дело
Бэлла Левина уехала из Киева в Израиль давно, еще когда квартиры не приватизировали. В Израиле ее замучила ностальгия.
Когда умер муж, а дети переехали из Израиля в Америку, Бэлла стала писать родным и знакомым с просьбой принять ее.
Заканчивались послания всегда одинаково: «Я здесь совсем одна, как перст судьбы».
Ей отвечали сочувственно, но приглашать на жительство к себе никто вроде не собирался.
Тем не менее Бэлла вернулась.
Приехала зимой, и говорили, что все было рассчитано: зимой-то у кого сердце выдержит – отправить на мороз старую женщину.
Но, скорее всего, Бэлла про зиму просто не подумала, так как отвыкла от морозов в чужом климате.
В общем, прожила она месяца три то у одних родственников, то у других.
Ее не обижали, но намекали, что надо определяться с дальнейшим местом проживания.
Кое-какие деньги у Бэллы обнаружились, детям в Америку позвонили, киевские родственники добавили. И вышло, что можно купить однокомнатную квартирку в пригороде – в Броварах.
Свезли кое-какую мебель из той, что наметили к лету на дачу, на радостях переклеили обои, доставили в Бровары Бэллу и пожелали всего хорошего.
Бэлла стала жить. Никого не донимала звонками, не просила о помощи, давала о себе знать лишь изредка, тактично. Деньги ей регулярно присылали дети из Америки, и ни в чем ограничения она не знала. Сырку, колбаски – пожалуйста. И на лекарства хватало.
Словом, все успокоились.
Прошло полтора года.
Неожиданно Бэлла сообщила родственникам, что снова желает переменить место жительства. Хочет обосноваться на своей малой родине – в Остре. Там три поколения родственников похоронены (это если считать до 41-го года), там похоронены ее дед с бабкой и много других родственников, которые не успели эвакуироваться в 41-м, – в братской могиле.
И по всему выходило так, если, конечно, упростить, что лучше всего бы ей поселиться на кладбище – такое у Бэллы обнаружилось горячее желание жить поблизости от умерших.
Конечно, не вопрос – можно в Броварах квартиру продать, в Остре дом купить. Но Остер уже не тот. Захолустье. К тому же вода – на улице, туалет – на улице. Магазинов нет. Село и село.
Бэлле на это указали, но она слушать не желала: