Правда, Эстеркину ячейку вскоре накрыли. Явочную квартиру. Но вроде ничего оттуда не вынесли – Эстер следила за жандармами. Она и предложила товарищам, что влезет в дом через форточку, заберет документы, прокламации, а главное, списки. Влезла, забрала.
В 22-м Эстер с группой товарищей перешла границу и явилась в Москву – продолжать борьбу в легальном положении.
А Берта вместе с родителями чуть погодя выехала в Германию: отец решил, что лучше держаться от России подальше. В Германии оказалось хоть и лучше, да не совсем. Тоже рабочее движение, считай, накануне больших потрясений. Но ничего. Опять надеялись, что разум возобладает.
Эстер присылала коммунистические приветы и агитировала малолетнюю сестру за светлое будущее. Таким образом, в 1936 году Берта приехала в СССР. Родители не возражали, даже радовались за младшую дочь, потому что разум уже отказывал, а Гитлер прямо говорил, что евреям в Германии достанется.
Эстер вместе с мужем-коминтерновцем проживала в гостинице «Метрополь», на коммунальных началах, в большой жилплощади с двумя окнами. Ну и Берта, естественно, с ними, тут же.
Что слева, что справа – товарищи-коммунисты со всех стран. Берте нравилось. Поначалу у нее спрашивали про Тельмана: как он, что, какие новости и горизонты. Про Гитлера тоже интересовались. Берта уклонялась от четкого ответа – боялась показать, что не в курсе.
Эстер трудилась в Военной академии преподавателем немецкого и совмещала это дело с широкой общественной занятостью.
Вскоре после приезда Берты Эстер родила.
– Старородящая, – вздохнула акушерка, когда принимала мальчика, – хиленький он у вас. Но вы к ребенку претензий не имейте, сами виноваты, раньше надо было.
Сына назвали Генрихом.
Почему-то Эстеркин муж мальчика с самого начала не одобрил и быстро бросил семью. Решили так: Берта готовится к поступлению в вуз, учит русский язык, а также присматривает за младенцем: мальчик слабенький, в ясли отдавать страшно, а в метропольских коридорах много мамочек с детьми, есть с кем посоветоваться в случае чего.
Так минул почти год.
С учебной самоподготовкой у Берты отношения не складывались. В Мюнхене она помогала отцу в аптеке и получать четкую специальность не планировала – ни к чему склонности не ощущала и насчет собственных способностей сильно сомневалась. А теперь, без языка, как, куда? Русский усваивался плохо. Эстер сестру учить бросила – мало бывала дома: поспит, а утром на работу. Соседи менялись часто, и подруг Берте завести не удавалось. Если б она была бойкая, а она была не бойкая.
Берта очень мечтала получить советский паспорт, как у Эстер. Но с новыми документами тянули. Бюрократия развилась необыкновенно.
Берта писала письма родителям, хвалила племянника и справлялась у отца, что давать от какой болезни. Пока приходил ответ – болезнь менялась и толку от советов не обнаруживалось.
Наступило тревожное время: оно было-было – и вот совсем пришло. Эстер в общих чертах объяснила сестре, что получилось в стране, но выразила надежду. Собрала чемоданчик – красивый, еще с рижских времен, мелочи всякие положила: зеркальце, мыло, зубную щетку и порошок, белье – и прямо у входной двери поставила. Понадобится – слава Богу, наготовлено. Не понадобится – еще больше слава Богу.
И вот случилось.
Берта как раз мыла окно. Взобралась на подоконник, там же ведро пристроила и прочие снасти. Моет. Дверь распахивается – без стука (днем не запирали, да и на ночь замок не всегда привешивали), и слышит Берта за своей спиной голос:
– Гражданка Ротман Эстер Яковлевна?
Берта обернулась. Трое военных смотрят на нее снизу вверх. А она в сарафане, плечи голые, коленки чуть прикрыты, в поднятых руках мокрая тряпка, грязная вода до локтей стекает. Неудобно.
– Найн, – по-немецки ответила Берта. И для доходчивости помотала головой.
– Вы кто? – спросил один и подошел ближе. – Слазьте!
Берта оцепенела – поняла, кто перед ней и зачем.
Заговорила не своим голосом, что сестры нет дома, что она, Берта, тут живет и товарищи военные могут подождать, если хотят. С перепугу говорила по-немецки.
– Слазь, тебе говорят! – повторил второй военный. – Не бойся. Ты что, нерусская? Домработница? Понимаешь?
Берта снова помотала головой.
– Ладно.
Первый подошел совсем близко и хвать Берту под коленки.
Берта закричала в открытое окно. Ногой шуганула ведро, вода выплеснулась на пол, прямо на сапоги военному. Берта принялась кричать еще громче. Орет и орет.