В составе коллектива каждый выходной ходил разбирать завалы на Крещатике.
Первые разы возвращался счастливый:
– Берта, я когда камни сворачиваю и в сторону кидаю, мне кажется, я Цилечке воздух даю.
Потом, видно, физически надорвался и ходить перестал.
Ну, что сказать. Больной есть больной. Как его ни крути. К тому же выпивать стал. Со стариком с первого этажа. Василь Васильевич – ничего, привычный, а Матвею Григорьевичу плохо. Но как-то устраивался.
Надо сказать, что к Берте Матвей Григорьевич претензий не имел. По крайней мере упреков не высказывал.
И нежности она от него не видела.
Первое время мечтали о совместном ребеночке, но так, не то чтобы в умилении, а в рабочем порядке. А потом совсем сошло на нет.
Берта шила, Остаповна приводила заказчиц – соседок с улицы: по мелочи что пошить и серьезное.
Вообще-то Берте это было лишнее – денег Матвей Григорьевич, как мастер – золотые руки, получал много. Но и ей квалификацию терять ни к чему.
Так ли, сяк ли, а жизнь налаживалась. К 49-му году оклемались немного.
Генрих учился с отличием. В школе хвалили.
Как-то после родительского собрания учительница задержала Берту таким вопросом:
– Товарищ Зись, а что ваш мальчик на шее носит? Я сама видела, на веревочке. Конечно, не мое дело. Но ладанки всякие, крестики и прочее отвлекают. Это советская педагогическая наука давно доказала. А ваш Геня, когда волнуется, так за эту веревку хватается. И даже довольно страшно – как бы не задушился.
– Какой крестик, Боже мой! Он там ключи от дома носит. В кармане теряет, сами понимаете – мальчик… Ничего нет, уверяю вас! – отвертелась Берта, а сама стала сильно красная.
– А вы булавочкой ключики прикалывайте к карману и веревочку длинную делайте, для удобства открывания двери. Я всем советую. Сама пробовала.
Однако Бертиным объяснением учительница осталась недовольна.
И вот на уроке, отвечая на заданный вопрос, Генрих, как всегда, сильно разволновался и очень рванул веревочку на шее. Она оборвалась от частого употребления – и прямо на пол упал орден.
Учительница в крик:
– Безобразие! Это великий знак отличия и славы, а ты его на шее таскаешь, как черт знает что! Откуда у тебя орден?
– Матвей Григорьевич дал.
– Как это – «дал»? Пусть ко мне придет, я с ним поговорю по существу дела.
Ну и поговорила.
Стыдила за орден, за безответственное хранение правительственной награды, и даже заметила, что многие евреи халатно относятся к проблемам советского социалистического строительства, так как, конечно, тут не их родина. Теперь это очевидно всему народу, и газеты пишут.
А если орден достался Матвею Григорьевичу просто, так его и отобрать недолго. И заключила, что семью Зись нужно рассмотреть пристальней, при свете дня, не завелось ли в ней еще чего пострашнее орденов на веревочке.
– Что для вас, Матвей Григорьевич, и для вашего сына игрушки, для миллионов советских людей свято, – припечатала ситуацию учительница и повернулась на каблучках.
Матвею Григорьевичу бы промолчать. Но он учительницу догнал и грубо толкнул в спину. А она, хоть имела большой вес, всей своей массой упала лицом на пол.
Ну, кровь, крик, милиция, протокол. Грозили дело отправить в суд. Показательное хулиганство.
Геню из школы исключили за недостойное поведение.
Берта ходила к учительнице домой. Плакала просила.
Но та осталась непреклонной:
– Вы, – говорит, – евреи, все такие. Я вам честно скажу, что вас надо отдельно держать. И вы это сами доказываете своим поведением.
Но в конце концов заявление забрала.
Состоялся товарищеский суд, и то, слава Богу, не уголовный. Позор, конечно. И не за что, а стыдно.
Защищал Матвея Григорьевича только Василь Васильевич, хотя и выпивший:
– Матвей Григорьевич если шо и допустыв, то його трэба выбачыты. Вин вийну пройшов наскризь.
Из зала кто-то крикнул:
– Кому война, а кому мать родна!
Тут все и кончилось. Как стоял Матвей Григорьевич, так и свалился. Врач сказал: в голове что-то сорвалось.
Похоронили Матвея Григорьевича.
Ну, что делать: Геня исключенный, Берта сама, без опоры.
К тому же дошла очередь до их дома. Снесли в момент для последующего восстановления, а жильцов переселили на улицу Миллионную. Кроме Остаповны с Васильевичем, Берты с Генрихом в новой квартире заняли места один холостяк и одна холостячка.
Новое жилье – новая жизнь. Так Остаповна и заверила Берту.
Геню сначала ни в какую школу не брали, но потом все же приняли. Отучился хорошо, спокойно. После – Остаповна порекомендовала определить его в ремесленное училище по железнодорожному делу: и важная специальность, и обеспечение.