Несмотря на свой юный возраст, лейтенант Алексей Коняхин был уже весьма опытен в ратном деле — настолько опытен, что комполка без раздумий назначил его командиром группы в целых шестнадцать человек. Теперь из этих шестнадцати человек в распоряжении лейтенанта оставалось всего пять, включая его самого, остальные уже полегли — не потому что лейтенант вдруг оказался плохим командиром, а просто такое уж это дело, штурм; раз, два, и… прими, Господи, одиннадцать душ. Со стратегией не мудрили, просто забегали в дома и косили, косили козлищ… А те — их. Две трети группы убито и ранено. Зато и результат: почти весь квартал очищен. Нужно ещё два дома. Вон тот, что подальше, с длинными и высокими окнами, и вот этот, номер восемь, что через улицу. Если в них такой же гадюшник, как и в предыдущих (а на то похоже), то пять человек для выполнения задачи явно маловато. Подкрепления не попросишь — радиста им не дали, хоть лейтенант и просил. Что теперь делать? Сидеть сиднем и выжидать — нарвёшься на трибунал. Лучше уж лезть на рожон.
Пятеро бойцов уже сидели в здании напротив, обдумывая способ половчее перебежать улицу, когда вдруг забухали где-то пушки, и дом номер восемь быстро исчез в облаках рыжей пыли, а сверху на мостовую полил кирпичный дождь. Нарисовалась таким образом передышка.
— Ну вот и хорошо, — сказал Алексей, подходя к большому креслу в углу помещения и спихивая с него сапогом гражданский труп, чтобы сесть самому. Рядом был пролом в стене, что вёл прямо на улицу, а кресло было влажным и воняло кровью; поморщившись, лейтенант добавил: — Пускай постреляют, а мы это... посидим пока. Лишь бы сдуру по нам не шарахнули... Отдыхай, мужики.
Сказал, прикрыл глаза и тут же уснул; а точнее говоря, провалился в приятные бессознательные воспоминания — слишком уж свежо и реально было снившееся лейтенанту. Снился ему вчерашний день и ефрейтор Женька Зубкова из роты связи. День был погожий, Женька — красивая. На жёлтом закатном горизонте дымился Бернау, полк подходил к нему с северо-востока. Ожидали трудных боёв. Но, несмотря на предстоящую рубку и вполне вероятную гибель, настроение у лейтенанта было приподнятым. Чувствовалось: вот оно, ещё немного — и всё, по домам. И Женька такая красивая. Ехала на грузовике, болтала ногами. А он, вместо того, чтобы вести свой взвод, сидел рядом с ней, нарушал дисциплину.
Они любили друг друга уже несколько месяцев, с тех пор как 379-ю отдельную роту связи придали 1285-му стрелковому, что совпало по времени со вступлением последнего на территорию Германии. Немного, совсем немного потребовалось молодому лейтенанту времени, чтоб разглядеть средь женского взвода связистов свою будущую пассию — высокую, грудастую, русоволосую; а разглядев — восхотеть; а восхотев — возлюбить. А возлюбив — начать оказывать знаки внимания.
«Эй, ефрейтор! Подите-ка сюда» — сказал он строгим начальственным голосом однажды вечером, «случайно» оказавшись в расположении связистов. (Полк после долгого дневного перехода становился на ночлег в открытом поле.) — «Вот сюда, за машину».
Привыкнув повиноваться офицерам, Женька повиновалась и на этот раз, хоть и показался ей девятнадцатилетний лейтенант малость желторотым для странных вечерних приказов — ей, бывшей старше его четырьмя годами, по бабским меркам совсем уже взрослой. Но повиновалась.
«И что же это такое вы от меня хотите, товарищ пехотный лейтенант?» — глумливо, не по уставу спросила она, заходя за зелёный, обшарпанный кунг, в котором перевозили связное оборудование. — «Упор лёжа, что ли, принять?»
Но лейтенант Коняхин не был скор на смущение; до войны в своих краях он слыл бедовым парнишкой, ранним, — в неполных шестнадцать лет уже вовсю беспредельничал, в том числе и по женской части. Не сдрейфил и теперь; загородив широкими плечами Женьке путь к отступлению, лейтенант медленным жестом вытащил из нагрудного кармана плитку трофейного шоколада и протянул девушке: «На-ка вот, подкрепись».
На войне всегда голодновато, вдобавок женщины страшные сладкоежки. Глаза у Женьки загорелись. Ни о чём не думая, она тут же схватила шоколад, разорвала обёртку, вгрызлась белоснежными зубами. И лишь почувствовав на себе лейтенантскую руку, замерла, едва не поперхнувшись: «Вы...»