«Да ты хавай, хавай...» — тихим голосом успокоил её Алексей. — «Ты думаешь, я тебе шоколадку, чтобы это... Не, ефрейтор, я не такой... Как звать-то тебя?.. Да ты не боись, хавай, сказал же: не трону!» — И действительно, не трогал, лишь осторожно гладил её по плечу, вполне, можно сказать, по-братски.
Потом он приходил ещё дважды, и тоже с гостинцами: сначала банка мармелада — распечатанная, но почти полная — потом опять шоколад. И лишь на четвёртый раз (орехи в сахаре), глядя на неё жующую, вдруг не выдержал и набросился. Прижимал к кирпичной стене (дело было в каком-то городке, из первых немецких), рвал на груди гимнастёрку, хватал под юбкой, больно терзал её губы своими. Что, если б она закричала? Превратилось бы это в насилие? Повалил бы он её наземь, стал бы рукою зажимать её рот, устрашать побоями? Никто не знает — она не закричала. Минуту или две смотрела она, содрогаясь, покорными, безучастными глазами в серое вражье небо, а потом вдруг проснулась: глубоко вдохнула и сама уже впилась в Алексея долгим поцелуем, схватив его, радостно очумевшего, за рыжеватые вихры...
Так началась любовь. Боёв было не слишком много, полк двигался в основном по пробитому, поэтому встречались возлюбленные часто, обычно по вечерам. Украдкой целовались, шептались, гладили друг друга. Потом недолго сидели, обнявшись. Женька почти всегда норовила всплакнуть, и Алексей, принимая слёзы за неуверенность в его чувствах, каждый раз говорил: «Да не плачь ты, дурёха, я же к тебе серьёзно! Ты думаешь, я с тобой просто так, поматросил и бросил? Плохо ж ты меня знаешь, подруга. Ты, Жека, законной женою мне станешь, я такую как ты всю жизнь искал! Вот довоюём — и ко мне, в Глуховицы. Дом у нас там большой, места всем хватит. А не хватит — пристроим сколь надо, чего нам? С отцом познакомлю, с матерью, всё как положено…»
Женька молча слушала его, кивала и улыбалась сквозь высыхающие слёзы, как умеют улыбаться женщины детским фантазиям любимых взрослых. «С отцом, с матерью. Большой дом. Глуховицы. Дожить бы до победы, дурачок. Дожить бы!» — мысленно шептала она ему, снова привлекая к себе. И снова они целовались, и снова жарко хватали друг друга под форменным обмундированием. До настоящего, однако, дело не доходило: днём было некогда, а после уже не было возможности — ночная самовольная отлучка за расположение приравнивалась к дезертирству, а в полку было негде. Одним вечером он всё-таки попытался затащить её под фургон с углём — полностью сокрытое от посторонних глаз место — но был с укором отчитан: «Лёша, Лёша! Ну что мы будем с тобой там валяться в грязи, как собаки, и вздрагивать от каждого шороха! Ну как ты можешь, ну за кого ты меня принимаешь! Давай уж дождёмся когда будет можно спокойно и по-людски!» И Алексей с неохотою отступил — он понимал. Он понимал, что «по-людски» бывает для женщин важно, особенно в первый раз. И кстати. Совсем ли первым будет для неё этот раз, или же первым лишь с ним, лейтенантом Коняхиным? Думая над этим вопросом, Алексей сжимал кулаки и кусал губы. Очень, очень хотелось ему верить в Женькину девственность — и, в общем-то, верилось. А спросить её об этом мешала странная, невесть откуда взявшаяся стыдливость.
Но вот стали подходить к Бернау, уже зазвенели сквозь гул канонады отдельные пули. В полку заговорили о том, что в городе большой гарнизон, и лёгкого боя не жди, победа будет очень дорогой; некоторые, побледнев лицом, писали на привале письма, другие много курили. Алексей же казался странно бодрым и воодушевлённым.
— Ну-ка глянь, что здесь, — горделиво сказал он Женьке, запрыгивая к ней в тряский кузов полуторки и протягивая вещмешок.
Женька уныло развязала мешок, запустила в него руку и вытащила пузатую бутылку со свастикой на пробке. Оживилась: — Ой, шампанское!
— Ага. А ещё посмотри!
— Колбаса!.. Конфеты!.. Лёшка, да ты…
— Похвалишь когда похаваешь! А покамест убери-ка всё это.
— Почему не сейчас? — удивилась Женька, затягивая, однако, верёвку.
Коняхин уселся поудобнее, вытащил папиросу, подул в неё, зажёг от спички, затянулся, выпустил дым и сосредоточенно заговорил, глядя в одну точку:
— Короче так. Я побазарил со своим ротным, за ним должок имеется, поэтому он мне кой-чего обещал. Короче, завтра берём город, и после этого у нас с тобой три часа личного времени — и у тебя, и у меня. С твоей Натальей он тоже договорится, она тебя в случае чего отбрешет. Рубишь? Короче, раздавим гадов, после этого полк сразу дальше пойдёт, а мы с тобой в городе подзадержимся, потом догоним. Залезем в какую-нибудь квартирку поцелее, похаваем как следует… может, музыка в ней найдётся… Ну и это… ты ж хотела, чтоб по-людски… ну вот и будет…