Последние слова лейтенант произнёс неуверенно, почти шёпотом, глядя исподлобья на неожиданно погрустневшую Женьку. И вдруг обиделся:
— Не хочешь и не надо! Больно мне нужно! Стараешься как дурак, бегаешь, договариваешься, харчи из-под земли достаёшь — и всё для того, чтоб «по-людски» было! А она сидит тут как цаца, головой качает! Чего тебе не хватает? Харч есть, фатера будет. Чего тебе ещё не хватает?!
— Господи, дурак, да хоть в канаве! — внезапно закричала она, сердито сверкая влажными глазами. — Как скажешь, где хочешь, лишь бы ты жив был. «Раздавим гадов!» Ты, главное, не дай им себя раздавить, Лёшенька, остальное всё такая хе… такая чепуха… Ты как ребёнок… Ты так говоришь, как будто уже всё позади, как будто… как будто… Ты даже не думаешь, что… что… — Она замолчала; слёзы текли по её щекам.
— А чего об этом думать? — зло отвечал он, не глядя на неё. — Думай, не думай, как Бог скажет, так и будет. Но шанс-то всегда есть. Короче, слушай. Как всё кончится, тебя боец из танковой роты найдёт, Колькой звать, отвезёт в одно место. Ну или если Кольки не будет, то ещё кто-нибудь... Мы с Зазыкой — это ротный наш — по цветной фашистской карте смотрели, там в центре на площади зоологический сад есть, а при нём фонтан нарисован — вот туда, стало быть… ориентир хороший, танкист найдёт. Я либо там уже буду, либо ты меня подождёшь немного. Долго не жди. Полчаса нет меня — значит и не будет, догоняй наших. Переключайся на того штабного капитана, что к тебе до меня клеился.
Последние слова его заглушила звонкая оплеуха. Женька нервничала не на шутку.
3
— Ээ... Лёх? Ты там спишь, что ли?.. — старшина Гаврилюк тронул лейтенанта за плечо.
Коняхин открыл глаза, встал с кресла. Обстрел закончился: пыль не клубилась, кирпичи не падали, и стояло даже некое подобие тишины. Пришло время штурма.
С Гаврилюком Алексей брал уже не первый город. Уже выработалась у лейтенанта и старшины кое-какая метода совместных действий, поэтому лишних разговоров не требовалось. Как всегда, первым делом необходимо было выяснить: где и что. Алексей кивнул в сторону улицы и покрутил над головой пальцем. Это значило: я сейчас высунусь, а ты попробуй засечь из каких окон будут стрелять. Гаврилюк молча кивнул. Алексей попрыгал для разминки на месте и выскочил сквозь пролом в стене на улицу. Подобрав с земли камень, с громким криком швырнул его в сторону дома напротив и тут же шмыгнул обратно. Вслед ему стрекотнули очереди — две автоматных и одна звуком потолще, пулемётная. Едва он снова оказался в укрытии, Гаврилюк доложил:
— Второй этаж, второе окно слева. Третий этаж ровно посередине. Два автомата. И на четвёртом, крайнее справа, там что-то потяжелее. Всё, по-моему.
— Будешь по четвёртому дегтярём работать, — распорядился лейтенант. — Садись вон туда. Приходько! Третий этаж посередине. Горадзе! Второй этаж, второе слева. Кондрашов, ты по всем сразу. Перебегаем по очереди, раз в минуту. Один бежит, остальные прикрывают. Я пошёл первым, сразу попробую рвануть того, что слева сидит. Гаврилюк, ты последним идёшь, пулемёт здесь оставишь. Вопросы?
— Может, меня первым пустишь, лейтенант? — неожиданно спросил рядовой Кондрашов, пожилой, малопригодный для рукопахи солдат, неизвестно как оказавшийся в группе. — Мне уж всё равно подыхать, а ты молодой. Может, поживёшь ещё, если первым не полезешь…
— Разговорчики, дед. Ещё есть вопросы?
Никто не ответил. При общем молчании Алексей затянул потуже ремешок каски, закинул пистолет-пулемёт за спину и подошёл к пролому. Вытащил из-за пазухи флягу со спиртом, сделал хороший глоток, продышался. Убрал флягу, перекрестил себя и побежал что есть силы.
* * *
Глоток спирта — страшное оружие русского солдата. После глотка спирта любой, даже самый тяжёлый бой на время становится лёгкой, весёлой игрой; всё тогда даётся солдату играючи, в том числе и собственная смерть. Важно с пользой потратить это весёлое время. Когда оно кончается (а бой и жизнь ещё нет), можно сделать второй глоток. А третьего делать не стоит.