Коняхину пока везло. Он пробежал через всю улицу, а вражеские пули так и проплясали вокруг него безобидными пыльными всплесками; и лишь одна почти в самом конце чиркнула по правой стороне каски. Открытое парадное дома номер восемь встретило его могильным холодом. Лейтенант стащил с себя автомат, достал из подсумка гранату. Вглядываясь в полумрак, осторожно поднялся по лестнице на второй этаж. Из-за приоткрытой двери квартиры слева слышны были выстрелы — видимо, через улицу уже бежал следующий. Не раздумывая, Алексей вскинул автомат к плечу и дал короткую очередь чуть повыше дверного замка. Дверь тут же распахнулась, и под ноги лейтенанту с железным стуком вывалился шмайсер, а вслед за ним, держась за живот, и его хозяин — молодой немец в штатском, почти подросток. «Ждал, да?» — спросил Алексей, перешагивая. Сразу же сообразил, что это не всё, что за дверью есть ещё; не медля ни секунды, бросился в квартиру, увидал в комнате у окна двух автоматчиков в полевой униформе. С порога швырнул в них гранату, отскочил за дверь; хлопнул взрыв. Забежал внутрь — проверить. Одного, без сомнений, убило, а второй, лёжа на боку у стены, оторопело смотрел на Алексея, в то время как липкая от крови рука его искала отлетевший в сторону автомат. Коняхин поднял свой ППШ, но стрелять передумал — патронов оставалось негусто. С отвращением морщась, достал из-за голенища сапога финку, схватил немца за волосы, резанул по горлу.
— Эй, Лёх, это ты там?! —закричали вдруг с первого этажа, кажется Гаврилюк.
— Я! — закричал в ответ Алексей. — А вы?! Уже все здесь?!
— Ага! Только Приходько убили!
— А Горадзе где?!
— На третий этаж полез!
— А этот.. А дед где?!
— Дед здесь… Тоже убили, кажется.
— А сам где?!
— Да прям под тобой, не видишь, что ли?! Вон, в дырку в полу посмотри!
— Давай на третий к Горадзе! Я тоже иду!
— Добро!
— Сейчас, только гляну тут…
Быстрым шагом, с оружием наизготовку лейтенант обошёл оставшуюся часть квартиры —две комнаты, коридор и кухню. Никого. Уже собрался бежать на третий этаж, но в прихожей вдруг вспомнил, что есть ещё и санузел. Нужно было вернуться — а мало ли; сейчас не посмотришь — получай потом в спину. Вернулся. Сначала проверил туалет, затем заглянул в ванную.
Заглянул — и вздрогнул: в центре зеркала над раковиной отражалось что-то грязное, свирепое, человекоподобное. Серая гимнастёрка, серое небритое лицо, серая железная каска; под каской — сдвинутые брови, красные воспалённые глаза. Он сам, лейтенант Коняхин. Справа отражалось кое-что поизящнее: тонкая струйка дыма поднималась к высокому потолку откуда-то из-за спины Алексея. Обернувшись, он понял откуда именно: из ванны. С удивлением и некоторым даже интересом, забыв об осторожности, лейтенант подошёл посмотреть.
В ванне лежала девочка лет двенадцати. Опрятное платье, белый передник, золотистые волосы. И глаза, полные злых слёз — голубые, как небо Германии. В руках она держала три небольших продолговатых предмета, завёрнутых в газету и аккуратно связанных верёвкой. Догорал, извиваясь, шнур.
— Зачем ты это? — пятясь, прошептал Алексей.
— Stirb du feiger Killer ! — успела крикнуть девочка за секунду до взрыва.
* * *
Некоторое время он был ангелом. Лёгким, чистым, стремительно летящим сквозь серую прохладу облаков. Внизу скрывалась земля — грязная, скользкая, полная мусора и корявых сучьев. На землю не хотелось, да и незачем было — ему-то, ангелу. Над облаками сияло в чистом небе яркое солнце, но и туда не влекло — слишком светло и жарко. Лететь сквозь прохладный туман, сквозь вечную влагу — сегодня, завтра, всегда — вот и всё, чего бы он желал. Не видеть лиц и не показывать своего. Не подниматься, не опускаться, не останавливаться. Ничего не встречать на пути и ничего не ждать от него. Лететь. Лететь в бесконечное никуда — бесцельно, спокойно, наслаждаясь бесчувствием и безразличием…
Но земля не собиралась отпускать, земля звала. Земля тащила к себе железными руками, карябала сознание, марала сырой грязью, прогоняла прекрасные смертные видения — серые, безразличные — земля принуждала открыть глаза и почувствовать боль. И снова увидеть перед собой свет — не прохладный, смертельно серый свет, а прежний, земной — пёстрые и такие вдруг бессмысленные картинки, словно кто-то развесил перед глазами одеяло из множества лоскутов. И неожиданно разглядеть один из них — свою руку, лежащую у себя на груди — большую, в ссадинах руку, а рядом с ней мятую пуговицу со звездою и рыжую кирпичную крошку. Снова почувствовать тошноту и боль, и снова захлебнуться бессмыслием окружающего мира, и снова прозреть сознанием... И ничего, ничего не услышать. Ничего.