Медленно и трудно он выполз из-под груды кирпичных осколков в мир безмолвия; была бы эта груда чуть больше — не выполз бы никогда. Долго стоял на четвереньках, мотал головою, кашлял, блевал, старался обрести утерянное. Чего-то ему не хватало — вот было, и нет его — но он не знал, не мог понять чего именно; по щекам стекала кровь из ушей, и жутко хотелось пить. Цепляясь за стену, поднялся на ноги, прислонился мокрым лбом к холодному камню, надолго замер. Потом оглянулся через плечо, удивлённо поднял брови, словно бы о чём-то вспомнил, и направился, шатаясь, к лестнице, без каски и без оружия.
На первом этаже ему попался под ноги Кондрашов. «Эй, дед, город-то взяли, что ль?» — спросил он, опускаясь на колени возле пожилого солдата. И не услышал себя. Спросил ещё раз, погромче — и снова не услышал. Вздохнув, проорал изо всех сил: «Город, дед! Город взяли, спрашиваю?!» На этот раз где-то глубоко внутри него как будто скрипнуло — тихо, исковеркано; это его голос! Что ж, хоть и плохо, но он говорит, и его, стало быть, слышно! Эй, дед!..
Кондрашов упрямо молчал.
Он улыбнулся, погрозил убитому пальцем, забрал себе его автомат. Встал на ноги, выбрел на улицу. День уже кончался. В ясном сиреневом небе висела прозрачная луна, слабый ветерок пах гарью. Вокруг — ни души, лишь бродила среди развалин сумасшедшая немецкая старуха в разноцветной юбке и военном кителе. Время от времени она воздевала к небу свои деревянные руки и что-то со смехом кричала, но голоса её он не слышал. Похоже, бой давно кончился, и город, конечно, взяли… но где же наши? — спросил он себя, останавливаясь посреди каменного хлама, и слово это тут же зацепилось за ум, размножилось, просыпалось пригоршней дроби, застучало тревожно со всех сторон: наши? Наши? Где наши? Побыстрее найти наших!
Он попробовал бежать, но вскоре обессилел, и кровь, что уже почти перестала течь из ушей, засочилась со свежей силой. Тяжело дыша, он перешёл на шаг и шагал, должно быть, не меньше часа, слабея всё больше и больше. Одна улица сменилась другой, а другая третьей — все одинаковые, разгромленные. Голова его гудела, горло пылало от жажды. На первом этаже большого углового дома он вдруг увидел мерцающее слабым светом окно; горела свеча. Не думая о последствиях, спотыкаясь, он забрался в подъезд, разыскал незакрытую дверь, распахнул её плечом, с порога потребовал: «Вассер, мать вашу, вассер! Не то я вас, сволочей…» — и пригрозил автоматом.
Ему принесли ведро воды и кружку. Пожилой бородатый мужчина и маленький мальчик неподвижно стояли перед ним у стены, молча смотрели на него, боялись. Ему вдруг стало немного неловко. Напившись, буркнул «Данке» и собирался уже уйти, как вдруг заметил в руках у мальчика сокровище, чудо миниатюрной техники, сводившее его с ума ещё так недавно: немецкий игрушечный паровозик. Лет пять назад он видел такой же в точности паровозик у себя в Глуховицах, у сына директора школы. Он даже играл в него — недолго — и даже, чего скрывать, хотел однажды украсть. Так-то он был не вор, но уж больно хороша была штука: заводная, с чёрным лакированным корпусом, блестящими колёсами и шатунами; колёса крутились, шатуны скакали взад и вперёд — туда-сюда, туда-сюда. Ну как тут устоишь?..
— Дай-ка, — он протянул руку.
Мальчик попятился.
— Да не б-бойся ты! — тряхнул ладонью.
Мальчик упрямо покачал головой и спрятал паровозик за спину.
— Ах т-ты жмот фашистский! А вот я тебя!..
Приподнял слегка автомат — в общем-то, не всерьёз. Старый немец, однако, испугался не на шутку: торопливо отнял у захныкавшего мальчика игрушку, с угодливостью преподнёс: «Битте».
— Ух ты, спасибо… Не реви, пацан, я ж тебе ничего не сделал… Я мог тебя вообще в расход пустить… И деда твоего тоже… А я только паровозик… Не реви… Только п-паровозик… Только п-п…
Бормоча и не слыша себя, он вышел на улицу с трофеем в кармане. Взору его открылась просторная, выложенная брусчаткой площадь с фонтаном посередине. Фонтан, конечно же, не работал, но всё равно впечатлял: четыре нордических бронзовых женщины, держась за руки, водили хоровод вокруг большого цветка, вероятно лотоса, тоже бронзового, а закатное солнце освещало зеленоватый металл красивым багряным светом. Глядя на этих женщин, он испытал очень странное чувство, что-то вроде радостного беспокойства, словно бы ждало его где-то что-то хорошее, доброе, а что и где — он никак не мог вспомнить, и от этого было не по себе. Тёплый ветерок донёс до него слабый запах навоза, и стало ещё тревожнее: казалось, что этот запах каким-то образом был связан с тем светлым и непонятным, что ему предстояло найти. Да-да, найти. Обязательно найти. Тем более, что и искать-то недолго; оно где-то здесь, совсем рядом — он чувствовал это. Медленным шагом он тронулся по направлению к центру площади, не спуская с фонтана глаз.