- Женщина, Вам пробивать? – эта фраза, сказанная с львиной долей наглости, вырвала из лап оцепенения и ужаса. «Да-да-да, сейчас я выложу…» - прокрутилось в голове, хотя казалось, что слова звучали вслух. Много чего казалось в этот момент. Внутренняя бухгалтерия уже считала затраты на похоронную процессию. Она ненавидела свой внутренний цинизм сейчас. Слёзы неприятно обожгли щёки, продукты дрожащими руками перетаскивались на кассу. «И пачку сигарет» - снова пронеслось в голове, но вслух окаменевшие губы не сказали, застыли, приоткрывшись. «Дайте сигарет».
- Картой, наличными?
Ответом стала минутная пауза.
- Женщина, картой или наличными оплачивать будете?! – в продавщице кроме наглости теперь проскакивали нотки агрессии и чего-то едкого, колхозного, как скисшее молоко. Любой бы человек, заслышав этот звук, сморщился бы.
- Дайте ещё сигарет, пожалуйста. Мне есть восемнадцать, сейчас, паспорт…
- Женщина, я вижу, что Вам явно за восемнадцать! – это должно было быть шуткой, по всей видимости, потому что продавщица улыбнулась. Её дешёвая помада потрескалась на губах, скаталась в уголках рта. Ответом на это послужила лишь ухмылка, больше похожая на оскал.
Покупки обошлись не так дорого, как казалось до похода в магазин. Теперь, если экономить, то денег хватит где-то на пару недель. Пакет устроился в руке: тут же впился полиэтиленовыми ручками в потрескавшуюся кожу, но эти его проделки остались без внимания.
В голове сейчас был только сын. Антон.
Мальчик пяти лет, пропал в день рождения, утром, был в... Она уже фактически видела фотографии своего сына, развешенными по городу. Лучше б развесили её, по кусочкам или целиком. Сначала в одном месте повесят, потом в другом.
Но не сына.
Не маленький лучик. Не единственный смысл. Ноги сами, еле волочась, принесли к входной двери: она разъехалась в стороны, позволяя не тратить силы, которых сейчас уже не осталось. И тут ухо кольнул знакомый звук, тихий и лёгкий, как крем на торте-еже. Это был голос сына. Женщина оглянулась, застыла. Мальчик пяти лет, стоит возле какой-то бабки, утром, одет в… Зовут Антон.
- Антон! – ребёнок не прореагировал, видимо, не слышал. Он стоял с пожилой особой, да рожа её больно была знакома. Вроде эта та бабка, которая неодобрительно косилась на мать с ребёнком возле отдела с сосисками. «Нехер нос всовывать в воспитательные процессы!» В руках сгорбленная старушка держала небольшой прозрачный пакетик. Кажется, материнский инстинкт взял вверх, и мать потянуло к сыну: тело окрепло, ноги зашагали бойко и уверенно, руки налились силой. В пакете у старушки были конфеты, какие-то дешёвые, красного цвета с жёлтым ободком, грамм триста, не больше. Так весит взрослая крыса. Да и сама старуха была похожа на крысу: сгорбленная, с жёлтыми зубами. Морщинистые руки, дрожа, развязали шуршащий на ветру пакетик, выудили одну конфету и сунули мальчику в ладошки. Тот с радостными воплями принял сладкое подношение.
- Спасибо! – только и успел проговорить малыш, и развёрнутая конфета тут же оказалась в его изголодавшимся по сладкому рту. Он заулыбался.
- Ах ты, гадёныш… - прошипела мать, как змея, высовывая свой длинный язык и неся скорую погибель от смертельного яда. Материнская всеобъемлющая любовь в момент обернулась желанием жестоко наказать. «Меня чуть Кондрат не хватил, а он здесь…» - понять причину свой злости было тяжело. То ли это последствия пережитого страха, то ли ревность, то ли обыденная её ненависть к своему ребёнку. К своему продолжению.
- Антон! – злобно крикнула женщина, да так, что теперь все точно услышали, и не волновало, что окружающие подумают. Малыш обернулся на крик, на его лице застыло странное выражение: смесь удивления и непонимания. Он, как ошпаренный рванул навстречу матери. Только он открыл слипшийся от сладости рот, только начал что-то было лепетать про добрую бабушку, которая его пожалела, его грубо оборвали. Женщина сильно, больно схватила его за руку, дёрнула на себя, да так, что малыш чуть не упал, залилась криком. Шлёпнула по мягкому заду с камешками в кармашках, стукнула по голове, по рукам, по губам. Неоформленная злость разливалась теперь по телу ребёнка красными пятнами.
- Что б такого больше не было, ты меня понял? Понял, я спрашиваю?! Не мямли, говори нормально! И не ной, мужик, блин, растёт… - она даже не заметила, как выронила пакет и куртку, как трясла в руках маленькое тельце, скованное ужасом. Антон плакал. Слёзы катились градом, сопли раздувались пузырями, а шоколадные слюни от непроглоченной вовремя конфеты покрыли весь подбородок. В глаза снова бросился недовольный взгляд бабки с кульком конфет. «Карга старая, провалилась бы ты с этими конфетами!»