А чего я ждал, подумал Тимофей Александрович, что она растрогается и расскажет как трепетала при виде несуразного парня в школьной форме. Она не стала притворяться, и он был благодарен ей за это. Лирическая пауза закончилась, и она принялась за описание его болячек, правда делала это с более участливым выражением лица.
- Понимаете, я никак не могу решиться… угостить вас ужином… Ну скажем, в качестве взятки своему лечащему врачу.
Она улыбнулась.
- За что же давать мне взятку?
- Э... за добросовестное лечение. Я ведь понимаю, у меня там все запущено.
- Тут вы правы, Тимофей Александрович! Все запущено. У вас показания к очень серьезной операции…
Он старался слушать внимательно. Но от комбинаций длинных и непонятных слов ему стало дурно, и смысл ускользал.
- Вы слушаете меня?
- Извините… да конечно.
- Мне не нужно давать взятки. Я выписываю вам направление в больницу. Через неделю вас должны прооперировать. Если все пройдет удачно, будете как новенький. Но не скрою, риск есть. Хотя статистика таких операций выглядит обнадеживающей.
-А если я откажусь?
- Ну… год-два… это в лучшем случае. Я вообще удивляюсь, как вы с таким диагнозом еще ходите.
- Наверное, для того чтобы еще раз вас увидеть.
- Оставьте это. Конечно жаль, что я тогда разбила вам сердце. Но мне придется еще раз порезать его и сшить заново. Поэтому… Тимофей
Александрович, сантиментов итак больше чем достаточно.
***
Свет бестеневой лампы ослеплял. Ему было страшно. Он боялся не уснуть от наркоза и вообще боялся. За мгновение до того, как опустили маску, ему показалось, она ободряюще улыбнулась, хотя он видел только ее глаза. Он задержал дыхание… но потом сделал вдох, и ободряющие глаза перестали быть в фокусе. И превратились в море и пальмы.
- Тебе больно? – спросила она.
Он прислушался к себе.
- Нет. Совсем не больно.
А потом увидел, что она плачет. И что у него разворочена грудь. Совсем разворочена. Непоправимо.
- Я ничего не могу сделать!!! Я ничего не могу!!! – закричала она.
Проклятые туземцы. Так было здорово на этом острове. За что? Она руками пытается остановить кровь. Странно, почему я почти ничего не чувствую. Вот только ее волосы касаются моего лица… И что-то горячее капает в рану. Слезы. Но не больно. Ни капельки.
Пальмы и море подхватывает легкий ветерок, и его переносят в лифт. Вверх. На самый верх. Она стоит так близко. И дырка на коленке ее джинсов влечет как черная дыра. И мочка уха – нет ничего более нежного, чем эта кругленькая мочка.
Она смотрит в сторону, а потом прямо в глаза.
- Прости, я ничего не помню.
-Неважно.
- Я не могу тебя спасти.
Она выходит на своем восьмом. Ее профиль, пушок и босоножки. И нежная мочка уха. Двери закрываются, и в лифте вырубают свет. Темно. Не больно. Вообще никак.
И вдруг свет, не такой как от лампы. Намного ярче и пронзительнее. И лифт летит ввысь, будто девятый где-то там, в облаках. И кровь уже не бежит. Ее уже нет.
Он открыл глаза. Небо. Неподвижность. Недостижимость. Вечность.
- Давно ждешь?
Он вздрогнул и опять открыл глаза.
- Давно.
- Пошли?
- Пошли.
Да, это она. Без сомнения. Вся светится, и походка от бедра. И настойчиво тянет за руку. И глаза уставшие, но ободряющие.
- Ты меня спасла?
- Ну конечно.
И стало больно. И он проснулся.
***
Потом он видел ее каждый день. Режим был строжайше пастельным – кормили с ложечки. Говорить получалось с трудом. В тот первый день он просвистел, шипя.
- Как все прошло?
- Ну, если честно, Тимофей Александрович, все прошло не совсем гладко. Мы вас почти потеряли. Вернее сказать, совсем потеряли... но потом нашли. Мы не боги. Всего лишь врачи. Целых пять минут... Вы были в нигде.
- В этом нигде я был с вами. – прошипел он, свистя.
Наверное, она не поняла. И с тех пор никогда не говорила ничего сверх того, что положено врачу.
А он следовал режиму. Неподвижно лежал на спине. А на белом потолке показывали мысли и иногда откровения. Он твердо знал, что если бы целую жизнь назад он не ждал ту самую девушку, то не смог бы выйти из лифта, который пропустив девятый, несся вверх.
***
Наталья Владимировна подходила к дому. Сумка, пакет с продуктами в руках и трудный, очень трудный рабочий день на плечах. И пустота внутри. Ее догнал молодой парень. Ничего особенного. Кажется, он жил в ее подъезде. Они ждали лифт вместе, молча и неловко.
Ей вдруг вспомнилась съемная квартирка на Дюжева. С убогой кухней, ржавой ванной и скрипящей кроватью. Ей было девятнадцать. Она напряглась, пытаясь найти в памяти Тимофея Александровича, но не нашла. Но внезапно захотелось моря и тепла. И чтобы никого. Только человек, очень близкий, который бы смог добыть плавники для супа и обнять ее на закате. И чтобы так было долго. И никаких туземцев. Хотя пусть будут туземцы. Ее спутник всех победит, но его ранят, и она его спасет. Она же врач. Только почему же так пусто? Словно часть меня осталась в той зашитой груди.
Наталья Владимировна вышла на своем этаже.
А на завтра она уже не помнила этого.