В комнате повисла гнетущая тишина. Егор смотрел на своего слепого соседа, и его мимолётная радость с Аней вдруг показалась ему убогой и пустой.
— Я не осуждаю тебя, Егор, — снова тихо сказал Илья. — Живи как хочешь. Но спроси себя: ты это хочешь? Или ты просто боишься, что ничего лучше уже не будет? И пользуешься тем, что подвернулось под руку? Аня получит себе любовника, а ты... ты что получишь, кроме минутной слабости и запаха её духов на своей коже? С женщинами такой нравственности, как Аня, вымирание нам, конечно не грозит, но деградация до животного уровня, уровня инстинктивной похоти, обеспечена.
Илья поднялся и, безошибочно найдя дорогу, ушёл на кухню варить кофе.
Егор остался сидеть в тишине, и единственным звуком был стук его собственного сердца, которое вдруг заныло от чужого одиночества, оказавшегося гораздо ближе и понятнее, чем ему бы хотелось.
...Егор остался сидеть в тишине комнаты. Слова Ильи висели в воздухе, как тяжёлый, густой дым. Он вдохнул и почувствовал тот самый запах духов на своей коже. Теперь он казался ему не соблазнительным, а удушающим.
Он представил себе лицо того парня, Аниного молодого человека. Обычное лицо, вероятно. Может быть, он сейчас смотрит сериал, звонит ей, чтобы пожелать спокойной ночи, или просто спит, ничего не подозревая. И Егор не смог бы посмотреть ему в глаза. Не смог бы пожать ему руку. Он стал тем, кого ненавидят во всех фильмах и книгах. Статистикой. Предателем из чужой истории.
Гормоны отступили, оставив после себя чёткое, ясное и невыносимое чувство совершённой подлости. Не ошибки, не «все так делают», а именно подлости. Той самой, которая остаётся с тобой навсегда, как шрам на совести. Её не смыть душем и не залить алкоголем. Она просто будет там, тихо напоминать о себе в самые неожиданные моменты.
Илья был прав. Абсолютно прав. Это был моветон. Не гламурная взрослая жизнь, а именно что-то низкое, пошлое, животное.
Он вышел в коридор и посмотрел на дверь кухни. Тот был слеп, но видел самую суть вещей с пугающей пронзительностью.
«С женщинами такой нравственности, как Аня, вымирание нам, конечно, не грозит...» — вспомнил Егор его слова.
Да, человечество не вымрет. Оно будет плодиться и размножаться. Но оно перестанет быть человечеством в том высоком смысле, который вкладывали в это слово философы. Оно превратится в популяцию биологических организмов, управляемых инстинктивной похотью и сиюминутной выгодой. Любовь, верность, доверие — всё это станет просто невыгодным атавизмом, сказками для наивных.
И он, Егор, только что добровольно стал винтиком в этой системе деградации. Он не покорил женщину, не завоевал её сердце. Он просто стал удобным инструментом для «сброса напряжения» для той, кому её собственный парень, видимо, уже не давал нужных острых ощущений. Он был не любовником, не любовью, а всего лишь... сложной секс-игрушкой с функцией слушателя.
Он прошёл в ванную, включил воду и стал смывать с себя духи Ани. Мылился дважды, счищая с кожи липкий налёт измены и собственной слабости.
Когда он вернулся в комнату, чувство опустошения было таким же огромным, как и прежде. Но теперь к нему добавилось новое — стыд. Не тот показной, который демонстрируют, когда их ловят, а тихий, глубокий, личный стыд перед самим собой.
Взяв на кухне бокал кофе, налитый ему Ильёй, он сделал большой глоток, глоток кипятка. Илья сидел здесь же, на кухне. Он пил свой кофе и молчал. Он потерял всё. Зрение, семью, будущее. Но он сохранил то, что Егор только что добровольно променял на пять минут сомнительного удовольствия — своё внутреннее достоинство.
И в этой тишине Егор впервые за долгое время задал себе самый главный вопрос, от которого он всегда убегал шумными вечеринками, работой и случайными связями:
«Кто я вообще такой? И во что я превращаюсь?»
— Чувствую себя гондоном. Презервативом, который использовали и выбросили.
— На тот момент ты не знал. Гондоном ты будешь если, уже зная, повторишь.
- Повторю? Снова стану курьером ярких оргазмов?
— Пойдём, подышим?
— Да. Сигарета, балкон и свежий воздух — то, что мне сейчас нужно.
«Тебя опять сделали всего лишь курьером яркого оргазма». Он глубоко затянулся.
Это было точнее и больнее любой моральной лекции. «Курьер». Не любовник, не любовь, не даже привлекательный мужчина. Просто курьер. Функция. Обслуга. Условный мальчик на побегушках, который принёс пакет с острыми, но быстротечными ощущениями и ушёл в никуда, оставив после себя только липкий белый след на животе и на белье.