О том, как был в гостях у Полуниных десятого августа, и как Алексей убежал тогда из дому, тоже рассказывал. Не упомянул лишь о том, как часов в одиннадцать вечера по просьбе Нади (играл в домино, а она вышла во двор) отправился на поиски Алексея. Даже, между прочим, заглянул на школьный двор. Алексей как в воду канул. Не найдя его нигде, заглянул к Наде — спросить, может, ее муж уже дома. Посидели на кухне, поговорили. Надя несколько раз принималась плакать. Ушел Герман где-то в полпервого. Провожая его, Надя обронила сквозь слезы: «Не могу больше так, подам на развод!..».
Утром, часу в одиннадцатом, он зашел к Митрофанову и предложил вместе наведаться к Полуниным. Надя к тому времени уже уехала на работу. Ее мать собрала на кухне закуску, Митрофанов разбудил Алексея.
— Теперь я вспомнил: он и правда жаловался, что ему больно глотать. И какой-то сон рассказывал…
— Это был не сон, — сказал Брянцев. — На него и в самом деле напали тогда парни. И пытались его душить. Это установлено.
— Во дворе школы?
— Да, во дворе школы.
— Что же выходит? — в голосе Щеглова послышались осуждающие нотки. — Значит, все-таки парни? А мы на Алика грешим… Но тогда я ничего не понимаю: зачем он это?.. И Ольгу, и себя?..
— Видите ли, парни напали на Полунина ночью одиннадцатого, а убит он был под утро двенадцатого, — пояснил Брянцев, не сводя глаз с собеседника.
— Вон оно как! — с преувеличенным удивлением воскликнул Щеглов, однако в его глазах Брянцеву увиделась плохо скрытая досада. — Это точно?
— Совершенно точно, — покивал Брянцев. — Скажите, а что заставило вас заподозрить Митрофанова в убийстве Алексея?
— Да не то чтоб заподозрил… — Щеглов прихмурил брови, — я ведь, кажется, рассказывал, как мы встретились с ним… Ну, в тот день, когда его первый раз допрашивали в милиции. Он был как по башке трахнутый. Но у меня тогда и в мыслях ничего такого не было. Да и кто мог подумать на Алика! Я таких смирных в жизни не встречал. Если честно, я и сейчас не верю, что он Лешку грохнул!..
— А если не он, тогда кто, по-вашему, мог это сделать? — спросил Брянцев. — У вас есть на этот счет какие-нибудь догадки, предположения?
— Дьявол! — потряс кулаками Щеглов, а глаза его налились кровью. Однако он тут же притих, смущенно поморгал. — Извините… Мы ведь с Аликом не так давно подружились, и я не сразу в нем оборотня разглядел…
— Кого, кого? — не понял Брянцев. — Как вы сказали?
— Оборотня. А может, и самого дьявола, — устало проговорил Щеглов.
— И когда же вы в нем это… разглядели?
— Первый-то раз еще… Ну да, Лешка еще жив был. В тот день Алик с Ольгой выписались домой. Сидели мы у них на кухне, разговаривали. Ну, и выпивали, конечно. В наркологии-то Алик воздерживался, а тут, видать, на радостях, что снова дома, хватил лишку. Переступил черту. Я только так могу объяснить…
— Что же случилось? — спросил Брянцев.
— Ну, сидим, разговариваем, с чего-то заговорили про политику. Про перестройку эту самую. Горбачева поматерили, а потом Алик вспомнил Сталина, начал его всяко хвалить. Я спросил: «Откуда тебе знать, как было при Сталине, ты ведь тогда пешком под стол ходил?». — «Хорошо, говорит, было: порядок был и цены снижались». Я ему тогда: «А сколь народу он погубил — не слыхал, что ли?». «Все, говорит, правильно Сталин делал, никого зря не сажал». Мне надоело спорить, и я возьми и скажи: «А ну его, говорю, в задницу твоего Сталина!». Он тут как вскочил, глаза дикошарые — и за нож! И на меня: «Счас порешу к такой-то матери!..» Вы его таким не видели и можете не поверить. Ну, будто кто взял и подменил его на другого человека похожей наружности, а внутри…
— И чем же все кончилось? — спросил Брянцев.
— Да Ольга отобрала у него нож. А минут через пять он успокоился, опять стал нормальным человеком. Это как припадок был, потом ничего и вспомнить не мог.
— А второй раз когда такое случилось?
— Это когда Алексея хоронили. Я за ними зашел, чтобы вместе на кладбище ехать. Два автобуса пришли, провожающие уже расселись по местам, а их с Ольгой нет. Захожу в квартиру — Алик сидит на кухне и уже хорош. А Ольга и вовсе дрыхла. Говорю: «Давай скорее буди ее, а то опоздаем!». Он бормочет что-то непонятное. Я опять: «Буди Ольгу, иди!». Он трах по столу кулаком! Спрашиваю: «Ты это чего разбушевался, смотри-ка?». Он опять кулаком по столу, как-то странно поглядел на меня, будто не узнавал, потом вскочил и ушмыгнул в комнаты.
Я подождал-подождал и пошел поглядеть, чего он там делает. Сперва-то ничего не понял. Ольга все спит на кровати в маленькой комнате, а он с изголовья над ней наклоняется. Я поближе подошел и увидел у него в руках веревку. Перебирая ее пальцами, чего-то бормочет, будто ворожит. Я опять спросил: «Ты чего делаешь, Алик?». Он тогда глянул на меня дикими глазами и сказал: «Она меня продаст!». Я уже совсем ничего не понимал. Только и мог ему сказать: «Совсем сдурел?». — «Она все знает», — сказал Алик и уже, гляжу, прицеливается веревкой, чтобы Ольге на шею накинуть. Я отобрал у него веревку. Он и не сопротивлялся, сразу улегся на кровать рядом с Ольгой и уснул. А Ольга даже не просыпалась. Ну, я махнул на них рукой и ушел. Автобусов уже не было, пришлось добираться до кладбища на троллейбусе.