При обозначении жанра произведений Олди также используется термин «центон», отсылающий к одному из популярных жанров периода поздней Римской империи. Дословно «центон» означает одежду, сшитую из лоскутьев, а в переносном смысле — своего рода мозаику, составленную из фрагментов классических поэтических произведений, воспринимаемых одновременно в двух контекстах — старом и новом. Этот жанр, сложный и декоративный, являющийся своего рода шутливой игрой, повлиял на всю последующую литературу, в том числе на постмодернизм с его интертекстуальностью[3].
Творчество Олди характеризуют также термином, возникшим на украинской почве и потому значимым для понимания творчества писателей, живущих на Украине: «химерная» или «причудливая проза»[укр.], которой присущи этнографичность, мифопоэтичность и тяготение к историчности[3].
Темы, проблемы и сюжетные мотивы
Проблематика творчества Олди очень широкая. Они не сосредоточиваются на одной и той же проблеме, а пишут о том, что непосредственно волнует их и общество, в котором они живут: проблема взаимопонимания людей разных рас, социальных слоёв и доходов; ответственность творческого человека (писателя, поэта, режиссёра, учёного) за своё творчество и изобретения; взаимоотношения между человеком и Богом, вопросы веры и безверия; поиски человеком своего места под солнцем, выбор между правдой и неправдой, добром и злом[39].
В адрес Олди порой высказываются упрёки в асоциальности. Литературовед Игорь Чёрный не согласен с таким утверждением, отмечая, что проблематика их произведений остросоциальна, даже несмотря на отсутствие резкой критики по отношению к правительству. Как отмечает Чёрный, соавторы затрагивают «вечные темы»: жизнь и смерть, добро и зло, творец и подёнщик, природа власти, творчества, успеха, однако эти темы рассматриваются нередко с позиции современности, нынешнего дня, а не отстранённого наблюдателя, сидящего в башне из слоновой кости[6].
Центральное место в произведениях Олди занимает герой-созидатель. Все их персонажи, независимо от собственного социального статуса и даже биологического происхождения, творят, а часто и кардинально изменяют мир (актёрское искусство — реальная и могучая сила в романе «Войти в образ»; в романе «Нам здесь жить» писатель превращается во всемогущего демиурга; в романе «Гарпия» созданный человеком его внутренний мир после смерти останется существовать как реальный мир, где будут жить гарпии). Герои Олди — творцы, поскольку они создают государства и поэмы, религии и рок-баллады, философские теории и целые миры[40].
По мнению литературоведа Марии Юдановой, основная тема каждого мифологического романа Олди — взаимоотношения людей и богов, включая богоборчество (например, «Герой должен быть один») или попытку уйти от судьбы, вернуть собственный мир («Одиссей, сын Лаэрта»). Каждый раз Олди находят новый вариант решения этой проблемы, но общая метатема во всех мифологических романах — постепенное разрушение архаичного общества, распад политеизма и ожидание прихода Мессии[40].
Критик Виталий Каплан полагает, что Олди «фактически занимаются богоискательством, перебирая различные духовные традиции. Их главная тема — столкновение с иной, высшей реальностью, внутреннее самоопределение по отношению к сверхъестественному, попытка, перейдя грань, сохранить в себе человека. Таковы романы „Одиссей, сын Лаэрта“, „Я возьму сам“, „Пасынки восьмой заповеди“, „Герой должен быть один“»[41].
Критик Дмитрий Володихин отмечает, что романы Олди, несмотря на их подчёркнутую интеллектуальность, содержат безостановочный квест[англ.], постоянную «бродилку». Романтизация странничества достигает у Олди своего предела. Как утверждает Д. Володихин, «тут заложена своего рода философская программа: причастность высшим ценностям невозможна без поиска пути и следования ему»[42].
Уже в ранних произведениях Олди (цикл романов и повестей «Бездна Голодных глаз») высказывается идея о необходимости всеобщего взаимопонимания. В этом — принципиальное отличие позиции Олди от позиции авторов бульварной литературы, проповедующей культ силы, превозносящей супергероев, которые побеждают всех и вся и насильно водворяют справедливость. Как отмечает А. Гусев в статье «Между мифом и легендой», в книгах Олди «поверженный враг сам по себе ничего не значит. Победа как таковая не способна подтвердить (или, если уж на то пошло, опровергнуть) верность твоей точки зрения. Тот, кого ты ныне попираешь, тоже был по-своему прав»[6].