Она кивнула:
– Если причина в Горгасе, то и виноват…
– Нет, речь не идет о вине, – прервал ее он. – Я и сам раньше считал, что это надо понимать как вину, но после того, как побывал у них, – он кивнул в сторону сидящих в первом ряду Сыновей Неба, – понял, что говорить можно только о причине. Если все начал Горгас, то причина в нем. Если начал я, то во мне.
– Не знаю, – призналась Ветриз. – Извини.
– Лично я считаю, что это он. Рассуди сама. В нашей семье он двигатель, у него энергия, у него порыв. С другой стороны, я – тот, кто выявляет последствия его действий. Если в мире действительно действует что-то вроде Закона, тогда происходящее обретает смысл.
Она посмотрела на него:
– Что же будет дальше?
– Мне ли тебе это говорить, – сказал он и исчез, словно слился с подушкой.
…Ветриз резко села и открыла глаза. Ей было не по себе. Такое же неприятное ощущение появилось у нее тогда, когда она впустила в комнату Горгаса Лордана. Тогда она тоже чувствовала себя кем-то другим. Если искать какой-то смысл, то искать его следует там. Только она до сих пор не могла понять, как ее ошибка – Горгас Лордан – могла стать причиной чего-либо. Ей вспомнилась Нисса Лордан, которая считала, что может контролировать Закон с помощью парочки идиотов, и которая увезла ее в Скону. Ну и что из этого вышло? Ничего. Она чувствовала, что Закон – не что иное, как некое фольклорное объяснение событий. Люди ведь по-всякому объясняют, почему солнце всходит на востоке, а луна превращается в полумесяц. Если что-то подобное существовало, то оно было подобно громадной машине, чему-то вроде прокатного стана, который Ветриз впервые увидела в городе: нечто громыхающее, пугающее, превращающее в пластины целые заготовки железа; если не будешь осторожным, тебя может затянуть туда и…
Нет, ерунда, слишком упрощенно.
Она встала и, только поднявшись, поняла, что отлежала левую ногу. Дохромав до туалетного столика, посмотрелась в зеркало – ее лицо было нежное и золотистое, как ненадежная память о чем-то приятном.
Ближе к вечеру у Бардаса Лордана побывал гость. Когда незнакомец убедил Бардаса в том, что он действительно тот, за кого себя выдает, они вошли в палатку и разговаривали около часа.
– Ты, похоже, не удивлен, – сказал гость, когда мужчины обсудили то, ради чего он пришел.
– Нет, не удивлен, – ответил Бардас. – Странно, наверное, мне следовало бы удивиться твоему визиту, но, если подумать, все выглядит совершенно естественно.
– Неужели? Что ж, это твое дело, а не мое. Тебя устраивает время?
Бардас кивнул:
– Абсолютно. Если бы я спросил, зачем ты это делаешь, ты бы ведь все равно не ответил, да?
– Не ответил бы.
Посетитель ушел, а Бардас занялся приготовлениями. Он созвал офицеров, объяснил ситуацию, молча выслушал протесты и отдал приказания. Потом вернулся в палатку. У кровати по-прежнему стоял обернутый в промасленную шкуру его меч Гюэлэн, тот самый, оставленный ему в качестве подарка Горгасом накануне падения Перимадеи. Перимадея пала, потому что Горгас открыл ворота, но это ничуть не мешало Гюэлэну оставаться хорошим оружием – он был немного короче, чем большинство двуручных мечей, у него был тяжелый эфес и прекрасная балансировка. Бардас развязал веревку и вынул меч.
Сейчас он показался даже легче, чем раньше, вероятно, потому, что три года в шахтах укрепили руки и спину Бардаса. А кроме того, он привык иметь дело с имперским оружием, алебардами, копьями, палашами, рассчитанными на две руки. Бардас потрогал пальцем острый клинок и закрыл глаза.
Немного погодя Бардас надел доспехи – теперь он уже не замечал их веса, – подвесил к поясу меч и застегнул пряжку. Потом сел на кровать и целый час смотрел в темноту, ожидая услышать голоса, которые почему-то молчали, зато из лагеря тянулись запахи чеснока и кориандра, часто используемые поварами, чтобы заглушить вкус протухшего мяса.
В этот же самый момент в крепости, по другую сторону частокола, Темрай протянул тарелку, и кто-то положил на нее тонкий белый блин с кусочком сдобренного специями мяса, положил и улыбнулся, после чего снова занялся разделкой туши.