А мы все равно своих выберем!
Эх, доченька! — засмеялся Кузьма- Прокопьевич и двинул худыми плечами. — А министр Булыгин обмозговал и это. Правов-то выбирать в думу неимущим не дано. Из сотни рабочих, может, пять или шесть только и сыщутся. И опять же выбирать они не депутатов станут, а выборщиков. Те уж выбирать депутатов начнут. И вот, к примеру, окажется наших выборщиков два, а дворянских — сто. Кого они выберут? Смекнула?
Вера выкрикнула звонко что-то такое вроде: «А мы все равно по-своему!», На них зашикали. Вера прикусила язычок. И вправду, больно храбро полезла не в свои дела. Сзади пододвинулся знакомый ей слесарь Семен, человек высоченного роста, «дядя, достань воробушка», и сказал поощрительно:
Правильно, девушка! Вот и решаем сейчас: требовать справедливых выборов. Всем права иметь одинаковые. А булыгинскую думу не признавать. Стачку против нее объявить, не дать выборам состояться.
Опять забастовка?
Хотя и самой ей хотелось в чем-то силу свою проявить, а все-таки стало немного и тревожно: каждый раз после забастовки обязательно кого-нибудь арестуют или уволят. Опять переживай за отца и за Савву.
Забастовка, девушка. Нечем больше, кроме забастовки, нам прав своих добиваться. — Семен взял ее за плечо, наклонился и закончил тихонько: — Вот мы стоим здесь с тобой, разговариваем, а нас всех сейчас вершие казаки обходят. С винтовками и с шашками. Чшш! Не шуми.
Где они? — недоверчиво протянула Вера, хотя сердчишко у нее сразу запрыгало. — Ну, чего вы смеетесь, дядя Семен?
Была нужда смеяться! Тебе из-за голов не видать, а я, как с каланчи, все вижу. Чшш, говорю! Ни гугу! Не подымай панику… А сама уходи. Делать тебе, девушка, здесь больше нечего. И деда своего с собой забирай.
"Он ей сказал это как приказ. Вера, невольно подчиняясь, потянулась к Кузьме Прокопьевичу. И вдруг — обо всем забыла.
Савва! Там же Савва говорит…
До него было 'очень далеко. Савва стоял то ли на пеньке, то ли на кочке, лишь немного возвышаясь над народом, и его слова не долетали сюда.
Краснея от волнения, Вера бросилась вперед. Но Савва вдруг исчез, а люди всей массой почему-то двинулись ей навстречу. И Вера никак не могла пробиться сквозь эту стену. Кузьму Прокопьевича оттерла толпа. Семен потянул девушку за руку.
Куда же ты лезешь? — сказал он сердито. — Я не шутя говорю; сейчас всякое может получиться. А ты в самые опасные ряды пробиваешься.
— Ну! — и Вера заработала локтями еще прилежнее. В середине толпы кто-то запел — Вера узнала густой
бас Лавутина:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног.
И сотни голосов подхватили, продолжили песню, наполнили ее огнем и страстью:
Нам не надо златого кумира, Ненавистен нам царский чертог.
Радостной дрожью теперь отдавалось у Веры в груди:
Мы пойдем к нашим страждущим братьям,
Мы к голодному люду пойдем…
Но как же, как же пробиться ей к Савве? Как сказать ему сейчас, сразу, что она была здесь и слышала все его
слова?
Что, барышня, не хватает силенки? — засмеялся пожилой седоусый рабочий, которого она толкнула локтем в бок, чтобы протиснуться хотя на вершок. — Зря стараешься. Поворачивай-ка с нами вместе да песню подтягивай. Знаешь слова?
По-отцовски обнял ее за плечи и повел рядом с собой. Он пел хрипловато и замолкал, когда надо было взять высокую ноту, но петь с ним вместе Вере было очень легко.
Люди вышли из лога и стали подниматься на открытую елань.
Вдруг передние остановились, попятились, началось замешательство. Песня оборвалась. Редкой цепью, но широко перегородив елань, навстречу рабочим двигались жандармы, вперемежку с полицейскими, и вороненые стволы револьверов холодно поблескивали у них в руках; Вдали, па дороге, видна была пролетка с сидящим в ией Киреевым. Жандармы приближались.
Братцы! — крикнули сзади. — А здеся казаки!
И действительно, оттуда, полукружием охватывая рабочих с боков, рысцой наезжала казачья полусотня. Заломив на затылок фуражку и горяча шпорами своего буланого коня, Ошаров заорал:
Р-разой-дись! — и скверно выругался.
Куда же разойдешься? — спокойно ответили ему рабочие из ближних рядов. — И так мы все по домам идем.
Но есаул ничего не слушал, гарцевал, наезжая прямо на людей, и выкрикивал еще исступленнее: