— Нет-нет, — спохватился Розенфельд. — Слушаю вас. Слушаю, — повторил он, соображая, кому мог понадобиться. Голос был незнакомым, но он не знал всех сотрудниц бостонской полиции, звонить могла любая, чтобы передать, как бывало, просьбу о срочной экспертизе.
— Я Бохен, — сказала женщина, и Розенфельд сильнее сжал аппарат в ладони. Бохен? Он же… Она…
— Дженнифер Бохен, сестра… — голос прервался, будто у женщины перехватило дыхание.
— Да. — О сестре Бохена Розенфельд не знал ничего, даже не подозревал о ее существовании.
— Мне прислал ваш номер профессор Ставракос, — объяснила Дженнифер уже спокойным голосом, вовсе не похожим на звук колокольчика, как Розенфельду показалось вначале — глубокое, полное обертонов, меццо-сопрано, приятное для слуха настолько, что Розенфельд невежливо продолжал молчать, ожидая новых слов и новых ощущений.
— Простите…
— Конечно, — спохватился Розенфельд. — Рад вашему звонку, хотя, конечно, обстоятельства…
— Об обстоятельствах, — перебила миссис (мисс?) Бохен, — я хотела бы с вами поговорить. Вы ведь…
Она замялась, и на этот раз Розенфельд воспользовался паузой:
— Я эксперт-криминалист, если вы имеете в виду мою профессию. Правда, то, что меня привело в Принстон, не имеет отношения к полиции, точнее, если и имеет, то очень косвенное. Дело в том, миссис Бохен…
— Мисс.
— Простите. Дело в том, что я физик по образованию, теоретической физикой и математикой интересовался все время, и прекрасные работы вашего брата в области инфинитного исчисления читал с огромным интересом. Они… — он попытался найти сравнение, которое было бы понятно неспециалисту. — Они подобны нераспустившемуся цветку, в них чувствуется… — На этот раз он запнулся, сравнение оказалось слишком вычурным, не передававшим и сотой доли ощущений и, особенно, мыслей, которые привели его в Принстон. — Чувствуется, что доктор Бохен предполагал сделать нечто более грандиозное…
А это уж совсем банально, подумал Розенфельд и замолчал, соображая, как исправить впечатление, которое, несомненно, возникло у мисс Бохен после его невразумительной речи.
— Я хочу поговорить с вами о брате, — просто сказала мисс Бохен, отвергнув любые красивости в объяснениях. — Я здесь третий день, и мне просто не с кем… Все они прекрасные люди, все мне сочувствуют, предлагают помощь, которая мне вовсе не нужна. И никто… понимаете, доктор Розенфельд, никто не хочет говорить о том, каким был Джерри в жизни, будто он был не человеком, а…
Она тоже не могла найти правильного сравнения.
— Математической структурой, — подсказал Розенфельд. — Членом уравнения «Институт перспективных исследований».
— Да, — благодарно согласилась мисс Бохен.
— Когда мы могли бы встретиться? — спросил Розенфельд, соображая, удобно ли пригласить женщину на завтрак часов в восемь утра, не рано ли, но, с другой стороны, не хотелось откладывать…
— Сейчас, — сказала мисс Бохен, и в этом слове было больше от утверждения, чем от вопроса, хотя и вопрос тоже был, задавленный более сильным желанием.
— Где?
— Вы остановились в отеле «Е равно эм це квадрат»? Мне так сказал профессор Ставракос…
— Да, но сейчас… Я вышел погулять в парк…
Она еще подумает, что я предлагаю встречу в парке. И дождь опять накрапывает.
— Где я могу вас найти?
— Да там же, в эйнштейновской формуле. Первый этаж, комната сто седьмая.
— Сейчас буду.
Он едва не заблудился на обратном пути, а когда подошел к крыльцу, дождь припустил в полную силу, и Розенфельду пришлось подняться к себе, что скинуть мокрую куртку и причесаться.
Бохен умер в возрасте тридцати семи лет, и Розенфельд предположил, что сестра его значительно моложе — не замужем, детей, по-видимому, нет.
Дверь открыла женщина лет сорока пяти. Едва заметные морщинки у глаз — это оказалось первым, на что обратил внимание Розенфельд, а уже потом на удивительные глаза: голубые, как канадское озеро Морейн, где он был со студенческой экскурсией и остался под впечатлением цвета воды, настолько чистого, будто свет отражался в очень узком диапазоне. Больше ничего примечательного в женщине не было, но глаза и взгляд завораживали, не позволяли отвлечься, лгать, увиливать, говорить о мелочах и вообще о ненужном ей. Розенфельд понял, почему она не сумела установить контакт с профессором Ставракосом и с математиками, сотрудниками ее брата. Они просто жили в разных мирах.
Неприлично, подумал Розенфельд, так пялиться на женщину, но ведь и она рассматривала его внимательно, изучающе, хотела понять, с кем имеет дело, о чем с ним можно говорить, а о чем не стоит. Что-то происходило между ними в течение тех нескольких секунд, пока они стояли — он за дверью, она в комнате, — и разделял их порог, переступить который ни в реальности, ни в мыслях Розенфельд не торопился, а она не торопила.