— Не надо точнее… — Сказала она эти слова или только подумала?
— Не надо, — согласился Розенфельд. — Как стихам не нужна точность…
— Нужна, — сказала она. — Стихам нужна. Математике — нет.
Розенфельд удивился, и она добавила:
— Ну… Я так думаю.
Он хотел было объяснить этой женщине, гуманитарию, что точнее и логичнее математики нет ничего на свете, но не стал, почувствовав свою неправоту.
— Мы, — продолжал он, приняв ее слова как данность, — очарованы числами, формулами, уравнениями, и думаем, будто это и есть математика. Язык природы. Вторая сигнальная система Вселенной.
— А на самом деле…
— Математика это не числа и формулы. Как слова любого языка — это не сам язык, а его отражение, способ связи, внешнее, а не суть.
Она кивнула.
— Вы, — сказала она с чуть осуждающей интонацией, — сейчас говорите совсем не то, что думали еще минуту назад. Вы…
— Да, — перебил он, желая высказать мысль раньше, чем ее озвучит мисс Бохен. — Я… только сейчас понял, почему меня так заворожили работы доктора Бохена.
— Джерри, — сказала она, и он понял, что допущен. Допущен в ее мир, куда, вообще-то, не стремился попасть, но, оказавшись, почувствовал себя удобно и естественно.
— Джерри, — повторил он, приняв новый для него мир. — Работы Джерри были кристально прозрачны, настолько, что я смотрел не на них, а насквозь. И не видел.
— Видели, — сказала она и улыбнулась.
— Можно кофе? — спросил он.
Она покачала головой, сказав «нет», улыбнулась, сказав «да», и с сомнением посмотрела Розенфельду в глаза, ничего не сказав вслух. Пока он соображал, что могло означать ее сомнение, не выраженное словами, мисс Бохен приготовила две чашки эспрессо, одну поставила перед Розенфельдом, с другой отошла к окну и стала, отпивая глоток за глотком, смотреть в наступившую ночь.
Кофе оказался великолепным. Тишина — ждущей. Женщина — давно знакомой. Сто лет. Мысль, воображение так же подвержены действию принципа относительности, как и реальные частицы, для которых движение с субсветовой скоростью означает сокращение времени во много раз. Миг — и век. Если мысль летит так, что сознанию за ней не угнаться, если отпустить воображение в свободный полет, то пять минут знакомства могут обернуться в сознании столетней дружбой. Или столетней враждой — бывает, наверно, и так.
— Почему доктор Бохен… Джерри… был кремирован? — спросил Розенфельд. Столетнее знакомство позволяло задать любой вопрос. Получасовое непременно закончилось бы удивленным или даже неприязненным взглядом и ответным вопросом: «Почему вы спрашиваете?»
Мисс Бохен ответила ночи, прикорнувшей за оконным стеклом, и каплям нового дождя, медленно стекавшим с невидимого неба на невидимую землю:
— Не знаю. — И после паузы, которую Розенфельд не решился нарушить новым вопросом: — Мне сообщили, что Джерри… и я вылетела первым же рейсом. Погода была плохая, самолет, вместо Принстона, приземлился в Филадельфии, пришлось несколько часов ждать, пока пройдет ураган — «Роксана», слышали? — и Принстон принял нас только на следующую ночь. Ожидая в Филадельфии, я несколько раз говорила с миссис Джуннар, секретарем института, спрашивала, на когда назначены похороны, была уверена, что успею. «Мне ничего неизвестно, — отвечала миссис Джуннар. — Как только узнаю, а мне, конечно, все будет известно в первую очередь, немедленно вас проинформирую». Когда я прилетела и встречавший меня доктор Сперлинг сообщил, что Джерри уже… Я просто не поняла. Переспросила. Да, уже. Почему ничего не сказали мне? Почему не подождали?
Она обернулась — ночь ей была больше не нужна, ей не нужен был посредник, чтобы говорить с Розенфельдом, она перешла барьер, который ей трудно было преодолеть, он это понял и подвинулся на диванчике, освободив для нее место рядом с собой.
Мисс Бохен села, поставила пустую чашку не на стол, а себе на колени, и Розенфельд только сейчас разглядел, что мисс Бохен не носила траур — платье был багряного цвета, плотно облегало фигуру; так, наверно, женщины приезжают в театр, в оперу. Раньше он не видел, сознание не фиксировало одежду. Он видел лицо, взгляд, уши, затылок, когда она повернулась спиной. Руки, ладони, пальцы… А одежда… Человек, подумал он, воспринимает мир не таким, каков он на самом деле, а таким, каким показывает мир мозг, переработав информацию. Интересно, каким увидела его она?