— Он больше не возвращался к тому разговору, я как-то намекала, но Джерри делал вид, что не понимает, а может, действительно не понимал. Может, сам забыл, о чем тогда шла речь. А я… — Она помолчала, что-то поискала взглядом в комнате, Розенфельд не понял, что именно. — Я спрашивала профессора Ставракиса о том последнем дне. Может, было что-то? Плохое самочувствие? Болело сердце? Можно было догадаться, что с Джерри не все в порядке, даже если он скрывал. От них невозможно чего-то добиться! Качают головами, пожимают плечами, отводят взгляды, уходят от вопросов… «Все как всегда»… «Доктор Бохен был в своем кабинете», «позвал по телефону Кримана, это его докторант, работал в соседней комнате»… «Доктор Бохен сидел, откинувшись на спинку кресла и прижимал левую руку к груди, а в правой держал телефон»… «Скорая приехала минут через пять»… В больницу с Джерри поехал Криман, ждал в коридоре, ему сообщили, что Джерри удалось спасти, и он позвонил Ставракосу. Прошло несколько часов, Джерри отошел от наркоза, открыл глаза и…
Она так и не произнесла слово «смерть». Пока слово не сказано, реальность не существует.
— Вы видели записку?
— Да. — Она помедлила. — Не знаю, почему это написано. Про что и как. Короткий текст, я запомнила. «Когда знаешь, что делать, и знаешь — как, то нет ничего легче, чем сделать и…» На этом строка обрывается.
— Вот как… — ошеломленно пробормотал Розенфельд.
Дженнифер потерла пальцами виски — заболела голова? — и произнесла удивительную фразу, неожиданную и точную.
— Джерри ничего не писал. Он проснулся после наркоза, через несколько минут у него случился второй инфаркт…
— Но…
— Когда человек просыпается после наркоза, вряд ли он станет сразу просить бумагу и ручку, да ему никто и не даст.
— Но…
— Да, — перебила Дженнифер. — Почерк Джерри, я его узнала. Но врачи, дежурившие у его постели, я говорила с доктором Стивенсом, утверждают, что Джерри ничего не писал и не смог бы.
— Но…
— Смятую записку нашли в его кулаке, когда он…
Умер.
Розенфельд едва не произнес это вслух.
— Но…
— Я не знаю, откуда она взялась, и почему Ставракос говорит то, что говорит, когда врачи утверждают другое, — спокойно и рассудительно произнесла Дженнифер.
Однако записка — реальность. Текст — реальность. Почерк… Могла мисс Бохен ошибиться? Мог Ставракос писать, подделывая почерк Бохена? Вопрос: зачем? Создавать ненужные разговоры вокруг… чего?
Почему такие быстрые похороны? Почему — кремация?
Розенфельд повернулся к Дженнифер, чтобы видеть ее лицо. Взгляд уже не завораживал, это был взгляд уставшей и разочаровавшейся женщины средних лет. Голубизна глаз была будто подернута дымкой внезапно набежавших тонких облаков, почти прозрачных, создававших ощущение наступавшего угрюмого вечера.
— Вы не попросили у Ставракоса записку? Это ведь записка вашего брата.
Сравнить текст!
— Нет. — Теперь взгляд Дженнифер был печален, тих и далек, как звезда в небе. Розенфельд не мог бы объяснить, как взгляд может быть далеким и тихим, если женщина сидит на расстоянии даже не протянутой руки, а так близко, что слышно дыхание. Он редко прислушивался к собственным ощущениям, предпочитал разбираться в ощущениях других людей, и, как ему казалось, преуспел, а сейчас — удивительно — не мог разобраться в собственных эмоциях.
— Мне неприятен этот человек. — Взгляд Дженнифер подтвердил сказанное, как ровная линия на ленте полиграфа подтверждает, что человек говорит правду.
Откровенно.
— Он очень вежлив, даже обаятелен, он, наверно, прекрасный ученый, во всяком случае, так о нем отзывался Джерри, но мне было неприятно с ним разговаривать после того, как он настоял на том, чтобы Джерри…
Значит, Ставракос просил кремировать тело. Врачей это не касалось, полиция не могла возразить, да и вообще смертью Бохена не занималась, близких родственников не было, дожидаться ли приезда сестры — решали коллеги, и решили они так, как решили.
— Может показаться странным, но я ничего не хотела брать из рук этого человека.
Розенфельд взял бы записку — память о брате.
— В этом деле три странности. — Он заговорил как профессионал, и взгляд Дженнифер стал удивленным, Розенфельд утонул и сам себя слышал будто со стороны. Как ни странно, отстраненность от собственного «я» помогла сформулировать проблему. — Первая: записка, которая то ли реальна, то ли подделана, то ли ее вообще не существует. Вторая: текст, который мы оба читали и помним по-разному. И третья: кремация. Как это все связано, связано ли вообще…