— И, — перебила Дженнифер, — какое это отношение имеет к работам Джерри и его словам о квантовом… самоубийстве.
Слово «самоубийство» далось ей с трудом, но она его все-таки произнесла. И добавила:
— О математическом.
— Если бы у меня были полномочия, — с досадой произнес Розенфельд, — я затребовал бы доступ к компьютеру доктора Бохена, поговорил бы с его коллегами. Официальный разговор не то же самое, что попытки постороннего разобраться в том, о чем люди говорить не хотят.
Мисс Бохен поднялась с диванчика и мгновенно будто оказалась в другом мире — далеко-далеко.
— Простите, — сказала она, не глядя на Розенфельда. Он перестал для нее существовать. Она надеялась на его помощь, а он оказался бессилен. Такой же, как все. Чужой. — Я очень устала сегодня. Тяжелый день.
Поднялся и Розенфельд. Мисс Бохен проводила его до двери — взглядом, который он видеть не мог, но ощущал спиной. Или ему казалось, что ощущал.
— Спокойной ночи, мисс Бохен.
— Зачем вы приехали, доктор Розенфельд? — спросила она, и он обернулся.
— Я думаю, — ни секунды не помедлив, ответил Розенфельд, только сейчас поняв, что действительно так думает, — что смерть вашего брата связана с его последними исследованиями.
— Инфаркт и — математика?
— Да.
Розенфельд вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Да, сказал он себе. Это бессмысленно, но это так.
Сны Розенфельд не запоминал. Возможно, мог бы и запомнить, если бы, просыпаясь, прилагал к этому мысленные усилия. Помнил, еще не открыв глаза, недавно случившийся сон, последний. Память о памяти сохранялась, а содержание сна вытекало, как вода меж пальцев растопыренной ладони. Через пару минут, полностью вернувшись из сна в реальность, Розенфельд уже не имел ни малейшего представления о том, какие события происходили с ним совсем недавно, в тогдашней реальности. Реальность сна, он был уверен, отличалась от обычной, скорее всего, именно великой и ужасной способностью забывать ее. Так бы и с неприятными событиями реальной жизни, но нет…
Проснувшись утром после вечернего доверительного, как ему казалось, разговора с мисс Бохен, Розенфельд точно знал, в чем состояла пресловутая «загадка Бохена». Знал, что произошло «на самом деле», то есть в той реальности, о которой он мог сказать «на самом деле» во сне. Он даже попытался запомнить увиденное и понятое, но не преуспел и, открыв глаза, помнил лишь, что его посетило интуитивное прозрение. Во сне загадку он разгадал, проблему решил — в той реальности.
«Значит, — думал он, стоя под душем, — я знаю все элементы пазла, но соединяю их неправильно. Если во сне это получилось, то должно получиться и так. Значит, мне, в принципе, не нужно больше ни с кем встречаться, ни у кого не выпытывать дополнительную информацию. Нужно посидеть, подумать, и я буду знать».
Он так и собирался поступить: посидеть и подумать. Сначала, конечно, позавтракать, а потом сесть и думать.
В кафе отеля было всего три столика, и все заняты. Розенфельд купил сэндвич и кофе «на вынос», вышел в парк — не в тот, где был вчера вечером, хотя «на самом деле» в тот самый, но утром неузнаваемый. Между деревьями Розенфельд разглядел деревянный стол на толстой ножке — модель гриба — и скамью без спинки. Было свежо, прохладно, хорошо и притягательно. За «грибом» Розенфельд и расположился, полагая, что здесь ему никто не помешает ни съесть сэндвич (с сыром и помидорами, как он любил), ни выпить чуть остывший кофе (как он любил — с половиной ложечки сахара и долькой лимона), ни — главное — подумать и, может быть (маловероятно, но все же) вспомнить.
Сильверберг позвонил, когда Розенфельд раскрыл пластиковую коробочку с сэндвичем.
— Привет, — буркнул Розенфельд, откусив от булки и глотнув кофе. — Ты по мне скучал?
— Я без тебя как без рук, — заявил старший инспектор. — Привычка, знаешь ли, вторая натура, говорят. По-моему, вообще первая. Георг прислал результат экспертизы, и у меня нет никакой уверенности, что он все определил правильно.
— Что там было определять? — вяло поинтересовался Розенфельд. — Стандартный тест, я помню.
Он уже представлял, какой будет следующая фраза Сильверберга.
— Стандартный — с твоей точки зрения. А Георг намудрил, и его результатам я не верю.
— Странные слова для полицейского: верю, не верю. Невозможно ошибиться в определении химического состава почвы.
— Да-да, — нетерпеливо сказал Сильверберг. — Невозможно. Но я не верю, потому что… Ну, не совпадает это с другими обстоятельствами дела.