Больше спрашивать было не о чем. Встать, попрощаться и уйти? Невозможно: мисс Бохен удобно устроилась на скамье, день выдался теплый, вчерашний дождь остался в другой реальности; Розенфельду было хорошо, спокойно, и он впал в когнитивный диссонанс — как в известной фразе «уйти нельзя остаться», — чувствовал себя буридановым ослом, не способным (не желавшим!) сделать простой, на первый взгляд, выбор. Он приподнялся, но сразу опустился на скамью, выглядело это, наверно, довольно смешно, и ситуацию разрулила мисс Бохен, спросив:
— Что вы об этом думаете, доктор Розенфельд?
Она впервые поинтересовалась его мнением.
— Может, настоять, чтобы вскрыли урну? — спросила она.
Зачем?
— Вряд ли получится. — Эту процедуру Розенфельд знал, имел опыт. — Нужно заполнить множество бумаг, в том числе в полиции.
Кремацию наверняка провели по правилам, есть документы, свидетели, захоронили урну в присутствии коллег, произносили речи, и вдруг безумная женщина требует эксгумации.
Ему нужно было подумать, а ее присутствие мешало. Он хотел сидеть возле нее, даже не смотреть в ее сторону, а просто знать, что она рядом. Или это невозможно — все сразу?
Первая смерть Бохена.
Записка.
Вторая смерть Бохена.
Кремация.
Квантовое самоубийство.
Теория струн.
Математическая вселенная.
«Мы не поддерживаем связи».
Что-то она сказала вчера, что-то, чего он не запомнил, не придал значения. И теперь нужно восстанавливать уже созданное, но разрушенное сознательным усилием. Часто так случается — в истории науки, по-видимому, постоянно и повсеместно. Работаешь с материалом, ставишь эксперименты, строишь логически безупречные теории, но почти не приближаешься к истине, локальной, временной, но без знания которой не продвинешься ни на шаг. Складываешь пазл, остается единственный недостающий элемент, и о нем-то ты не имеешь ни малейшего представления, не видишь в упор, хотя он, возможно, все время маячит перед глазами, элемент-невидимка, воображаемый Гриффит в нелепых одеждах, скрывающих суть.
Она что-то сказала? Ее голос Розенфельд услышал, думая совсем о другом. Как неудобно — задуматься, когда она рядом.
— Простите, — пробормотал он, осознав, что глаза закрыл на секунду, не больше. Воробей, клевавший что-то на гравии дорожки, даже не успел взмахнуть крылышками и улететь от голубя, опускавшегося с очевидным намерением отобрать добычу. — Вы что-то сказали…
— Только хотела, — улыбнулась мисс Бохен — впервые за все время. — Вы, наверно, услышали мысль.
Он покачал головой.
Мисс Бохен сбила его с мысли.
Восемь «фактов». Восемь неравнозначных элементов, которые, будучи сцеплены правильным образом, решают проблему. Какова вероятность случайно обнаружить нужное соединение? Перестановки из восьми элементов. Факториал восьми. Это получается…
Считать в уме Розенфельд умел. Да и считать не нужно было. Он помнил. Сорок тысяч триста двадцать. Шанс случайно найти нужную комбинацию — один из сорока тысяч.
Бессмысленно.
К тому же, она что-то сказала вчера… Девятый элемент. И шанс уменьшается еще в девять раз. Один на триста шестьдесят тысяч восемьсот восемьдесят.
И времени — несколько часов.
— Хорошая погода, — сказал он. — Не хотите ли прогуляться? Домик Эйнштейна. Коттедж Уилера. Квартира Фитцджеральда.
Он полагал, что она не согласиться. «Спасибо, мне это не интересно».
— Спасибо, — сказала она. — Я там была вчера. Профессор Ставракос меня провел. С ним был еще молодой постдок, не запомнила фамилию. Им не терпелось показать, а у меня не было сил отказаться.
Она хотела сказать еще что-то, и Розенфельд ждал продолжения. Нельзя было спрашивать — не ответит. Нельзя было не спросить — она могла думать именно о том, что ему нужно было знать.
Он принял единственное, как ему показалось, правильное решение: придвинулся к мисс Бохен и обнял ее за плечи. Не крепко, едва касаясь — просто обозначил присутствие.
Мимо по аллее прошли двое мужчин — молодой и пожилой. Молодой был в строгом черном костюме-тройке, какие сейчас можно увидеть разве что в музее устаревшей моды, но ему это, видимо, казалось, проявлением собственного достоинства. Он доказывал что-то спутнику, а тот шел, потупив взгляд и небрежно постукивая палкой по гравию. Поношенные джинсы и облезлая, видавшая виды, куртка. Молодой смотрел вперед, пожилой бросил косой взгляд на Розенфельда, нахмурился и отвернулся. Глядя на их спины, Розенфельд подумал странное: сейчас пожилой споткнется, а молодой продолжит идти, развивая мысль, и не станет оборачиваться.