— О… — Старик постучал тростью о гравий и провел кончиком замысловатую линию, почти не оставившую следа. — Мне он рассказал. Мы обсудили, и я… признаю… сказал, что идея нелепа и бессмысленна, думайте лучше о своей докторской, сказал я, ему оставалось три месяца до защиты, и ни к чему было увлекаться математическими глупостями столетней давности. Это сейчас я… А тогда… Глупое и умное… Гениальное и бездарное… Как это порой путают — все зависит от обстоятельств, от контекста… Бездарное, поданное и осмысленное в нужном контексте, выглядит порой гениальным… В искусстве это сплошь и рядом, но и в науке случается.
Розенфельд нетерпеливо привстал. Бауэр говорил слишком много и вокруг да около. Мисс Бохен опять ухватила Розенфельда за локоть, на этот раз, чтобы он понял: не нужно торопиться, слушайте, слушайте, это, наверно, важно.
— Да, так я о чем… — Бауэр ненадолго задумался, собирая разбежавшиеся мысли. — Я забыл о том разговоре, вспомнил во время похорон… извините, мисс Бохен… В общем, вспомнил и сопоставил.
Бауэр опять надолго замолчал, слепо водил концом палки по гравию, выписывая не оставлявшие следов формулы, а может, слова, которые он хотел, но не решался произнести. Розенфельд, не выдержав паузы, заговорил сам. Наверно, напрасно. Наверно, он неправильно понял Бауэра, неверно сложил пазл — появился лишний элемент, а не должен был, и вся конструкция грозила рассыпаться. Но и молчать Розенфельд больше не мог — он просто не умел молчать долго, если его переполняли мысли, требовавшие выхода.
— Доктор Бохен, — сказал Розенфельд, обращаясь к вспыхнувшему меж деревьев и заставившему зажмуриться солнцу, — то есть этот… Лепоре… он писал о математической вселенной Тегмарка?
Бауэр посмотрел на Розенфельда с искренним изумлением.
— Тегмарк, — сухо произнес он недовольным тоном, — родился лет на сто позже Лепоре.
— Конечно, — теперь уже Розенфельд рассердился на непонятливость Бауэра. — Но какое это имеет значение? В математической вселенной нет времени.
— И потому нет смерти.
Кто это сказал? Бауэр? Старик молчал, подставив лицо солнцу. Мисс Бохен? Дженнифер — Розенфельд обратил внимание — молча плакала, без слез, и со стороны могло показаться, что она задумалась, но Розенфельд видел: она плакала, как на скульптуре Микельанджело «Пьета» плакала над сыном Божья матерь. Невидимые миру слезы. Слезы, которые всегда с тобой.
— И потому нет смерти, — повторил Розенфельд.
— Там — нет, — согласился Бауэр. — А здесь — да.
— И доктор Бохен, — продолжил Розенфельд, — попался в эту ловушку.
Бауэр кивнул.
— О чем вы? — спросила мисс Бохен. Она плакала — теперь ее выдавал голос.
По дорожке в сторону Департамента математики прошли трое. Розенфельд услышал звук шагов, на слух определил — трое, мужчины, один шагал широко, два его спутника старались не отставать, их шаги были почти беззвучны, как затихавшие капли дождя. Розенфельд не обернулся, он смотрел на Бауэра, а тот проводил взглядом прошедших, слегка кивнул, отвечая на приветствие, и начертил кончиком палки на гравии фигуру, в котором Розенфельд распознал восьмерку, а может, знак бесконечности.
— О чем я? — переспросил Бауэр. — О самом важном вопросе, мисс Бохен. О жизни и смерти. А если математически, то о времени. Если нет времени, то нет ни смерти, ни жизни. Вы помните работу Барбура о вневременной вселенной? — старик неожиданно ткнул палкой в грудь Розенфельда, удар получился слабым, это было дружеское обращение, легкое касание шпаги, не способное ранить.
— Конечно, — сказал он, глядя, впрочем, на профиль мисс Бохен и понимая, что говорит Бауэр для нее, ей прежде всего хочет объяснить, в союзники взяв Розенфельда. — Мне, знаете ли, всегда не давало покоя простое противоречие: вневременная вселенная Барбура состоит из неподвижных «картинок», застывших состояний, где есть все, что допускают законы физики. А время создаем мы сами, время возникает в нашем сознании, когда мы выбираем мгновения своей жизни — переходим от одного кадра к другому, потом к третьему, четвертому… Переход от кадра к кадру — движение. Движение происходит во времени. Даже мгновенный переход — это время, пусть и равное нулю. Вселенная Барбура все равно существует во времени, и именно поэтому в ней есть начало и конец, рождение и смерть, причина и следствие.
Бауэр кивал, отмечая кивком каждую фразу Розенфельда, а мисс Бохен происходившее стало неинтересно, она упустила нить разговора, нетерпеливо пронзила Розенфельда синим лучом взгляда, и это оказалось больнее, чем легкий удар шпагой Бауэра. Розенфельд смешался и замолчал. Зря он заговорил о вселенной Барбура, а Бауэр напрасно спросил. Или нет? Или они все же продолжали плести нить?