— Генрих умнее всех нас, — продолжал Ставракос. — Его работы по квантовым числовым группам, а потом по математическому моделированию типов инфляций ложного вакуума в свое время были классическими.
Ставракос был уверен, что гость понятия не имел, кем был Бауэр тридцать лет назад, когда бостонский гость лепил домики из песка на детской площадке. Розенфельд действительно не читал Бауэра, но это не имело сейчас никакого значения.
— Я понял, — произнес Розенфельд, соорудив, наконец, в уме фразу, которую только и следовало «излучить» в разогретое от предположений пространство кабинета, — почему вы не сразу сообщили мисс Бохен о смерти брата. И почему кремировали.
Брови Ставракоса поползли вверх. Розенфельд с удовлетворением отметил, что профессор ожидал от гостя любой фразы, только не этой.
— Вот как? — пробормотал он, поднял том «Курса чистой математики» и, не зная, что с ним делать, переложил на левую сторону стола, ближе к окну. Под книгой оказалась та самая записка — будто лягушка под гидравлическим прессом. Отвратительная картина мелькнула в сознании и исчезла.
— Можно мне посмотреть? — протянул руку Розенфельд.
Ставракос пожал плечами. Написанному большого значения он не придавал, а взглядом напомнил, что гость вчера уже читал записку, достаточно короткую, чтобы запомнить с одного раза.
Розенфельд поднялся, и ему показалось, что это движение что-то изменило в мире. Тень какая-то…
Он прислушался к себе, посмотрел на Ставракоса, внимательно за ним наблюдавшего, обругал себя мысленно за подозрительность, взял листок обеими руками и поднес к глазам. Прочитал:
«Одно движение человеческого сознания — огромный шаг в познании. Нет ничего легче, чем создать Вселенную. Когда есть выбор и воля. Только выбор и воля».
Действительно, запомнить можно с одного раза.
— Вы не пробовали это сфотографировать? — спросил Розенфельд. — Или сканировать? Сохранить в файле?
Ставракос мягким движением пальцев отобрал у Розенфельда листок и положил на прежнее место.
— Копия, — сказал он сухо, — находится в папке, сохраненной не только в компьютере клиники, но и в моем, и у всех коллег, кто захотел иметь.
— И все тексты разные?
Ставракос посмотрел на гостя с уважением. «Браво!», — сказал он.
— Да, — согласился профессор после некоторого раздумья.
— Скажите… — Розенфельд пытался сосредоточиться. — Сфотографированные и записанные в компьютерах тексты не меняются со временем?
— Нет… Пока нет.
— Значит, меняется только память?
— Память? — переспросил Ставракос.
— Я помню другой текст. Тот, что прочитал вчера.
— А, вы об этом эффекте. Я не знаю, свойство ли это памяти, или текст на самом деле меняется. Что на самом деле является переменной величиной — субъект или объект. Реальность или представление о ней.
— Но если в компьютере… — Розенфельд взглядом попросил Ставракоса закончить фразу.
— Прошло не так много времени, чтобы делать выводы, — пожал плечами профессор. — Может, записанный текст — то есть реальность — меняется медленнее, чем эмоции, память, восприятие. Это возможно.
Вчера вечером профессор не был так откровенен. Что изменилось?
— Реальность, — сказал Розенфельд вслух.
— Простите?
— Реальность меняется, и с ней меняется память, — объяснил Розенфельд. Скорее себе, чем Ставракосу.
— Реальность менялась всегда, — возразил профессор. — Каждое наше решение, поступок, действие, любой выбор — это выбор реальности, в которой мы проживем, пока не сделаем следующий выбор. Вы не согласны?
— Да, — кивнул Розенфельд. — Но раньше, если я что-то прочитал и, тем более, выучил наизусть, это оставалось в памяти.
Ставракос пожал плечами. «Вы уверены?» — спросил он взглядом.
Розенфельд был уверен только в одном.
— Это, — сказал он, — началось после смерти доктора Бохена.
Ставракос промолчал. Перекладывал бумаги на столе, перелистывал книги и ставил на прежнее место, он не хотел говорить, он и так сказал больше, чем собирался.
— Математическая Вселенная и струнная теория, — сказал Розенфельд, вернувшись в кресло. — И то, и другое — чистая математика, верно?
Он хотел признания. Конечно, признание — не доказательство, суд его не примет, но ведь суд и не состоится. Невозможно обвинить и судить кого бы то ни было на основании непроверяемых фактов и недоказуемых гипотез. Ни один суд и не разбирается в математике до такой степени, чтобы принять дело к рассмотрению.