— Яйцо можно разбить только раз, — сказал он. — И это очень легко.
— Легко… — пробормотал Ставракос. — Гораздо труднее, чем сотворить Вселенную.
Ну вот, с удовлетворением подумал Розенфельд. Слово сказано.
— Можно мне еще раз взглянуть? — Розенфельд показал взглядом.
Ставракос взглядом показал согласие.
На листке бумаги было написано: «Не нужно усилий. Только понимание и воля».
Да, понимать — обязательно.
— Могу я сфотографировать? — спросил Розенфельд.
Ставракос пожал плечами.
Розенфельд сделал фотографию — пять раз, под разными углами.
— Нужно обладать немалой… — он помедлил, нет, «немалой» — не то слово, — бесконечно большой силой воли, чтобы принять такое решение.
— Бесконечно большой? — с сомнением переспросил Ставракос. — Хотел бы я посмотреть на ученого, который не мечтал бы проверить правильность своих выводов.
Розенфельд молча смотрел на профессора. Тот спокойно сидел в кресле, но пальцы постукивали по столешнице.
Да. Нет. Нет. Нет. Нет.
Но все-таки да — обсуждали.
Розенфельд поднялся.
— Я здесь в отпуске, — сообщил он в пустоту. Ставракос не пошевелился.
Розенфельд вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
Когда он вошел в холл отеля, мисс Бохен сидела в кресле у журнального столика, на полу лежал небольшой темно-зеленый чемодан, в руке — пластиковый стаканчик. Уже пустой. Розенфельд подошел и сел напротив.
— Кофе здесь плохой, — сказала мисс Бохен, — из автомата. Вон там, — показала она взглядом.
— Вы улетаете?
— Мне здесь нечего больше делать. Джерри нет. А память всегда со мной. Вы, — она помедлила, — вы тоже улетаете?
— Да. Отпуск оказался коротким.
Она кивнула.
— Я пойду, — сказал он неуверенно.
Мисс Бохен промолчала. Она ждала других слов? Взгляд она так и не подняла.
Опять собирался дождь. Как вчера. Странная погода: днем тепло и солнце, вечером холодно и дождь. Туча нависла над парком, как плоская темная крыша недостроенного дома — с дырами, сквозь которые пыталось просочиться темнеющее небо, и даже солнце изредка проглядывало, будто проверяя, все ли в порядке там, внизу.
Розенфельд расплатился за номер, проверил по аппликации в телефоне, зарегистрирован ли билет, все было в порядке, да и могло ли быть иначе?
Розенфельд заказал такси к зданию Департамента математики — хотел пройти мимо скамейки, на которой они с Джейн сидели днем. Почему-то на ум пришло библейское: «На берегу реки они сидели и плакали…»
На скамейке полулежал молодой человек, подложив под голову рюкзак, и читал толстую книгу, держа ее навесу над глазами. Неудобно. Тяжело. Странно поступают люди.
Бауэр позвонил, когда Розенфельд садился в такси. Он захлопнул дверцу и ответил на звонок прежде, чем телефон успел перекинуть вызов на автоответчик.
— Я хотел сказать…
— Я знаю, — перебил Розенфельд. — Я говорил с мисс Бохен.
— Но вы не можете знать…
— Я знаю, — мягко повторил Розенфельд.
— О том, что Джеремия создал именно нашу Вселенную?
— Нашу — в частности.
— В частности, говорите? — Голос Бауэра стал настороженным. — То есть вы поверили в…
— Это не вопрос веры, — сухо сказал Розенфельд. — Все, что произошло потом, — доказательство.
— Потом?
— Жизнь между смертями.
— Вы о письмах… — Бауэр вздохнул.
— Вы сказали: о письмах, профессор. Не о письме. Множество вселенных. Мультиверс. Именно его сотворил доктор Бохен из математических структур. Письма — доказательство.
— Гипотеза. — Бауэр вздохнул еще раз. — Аргумент, согласен. Не доказательство.
— Профессор Бауэр, — Розенфельд старался говорить без эмоций, но они все равно прорывались сквозь его напускное равнодушие, — я эксперт, а не следователь. И свою работу эксперта я проделал, уверяю вас.
— Будете докладывать начальству? — отчуждение, звучавшее в голосе Бауэра, стало таким очевидным, что Розенфельд отодвинул телефон от уха: будто темная энергия, разгонявшая Вселенную, выплеснулась концентрированным комком.
— Я эксперт, — повторил Розенфельд и не удержался от встречного вопроса: — Вы же… или кто-нибудь из коллег… профессор Ставракос, например, не собираетесь подавать заявление в полицию?