— На математике.
— Да.
— А жизнью его руководили вы. Джеремия не женился, потому что этого не хотели вы. А вы не вышли замуж, потому что вам не нужен был ни один мужчина, кроме брата. Вы — холодная женщина, Дженнифер. Нет, не так. Ваша энергия — энергия материнства, направленная на брата. Потому у вас не сложились отношения с родителями. Они не понимали сына, которому в жизни не нужно было ничего, кроме математики. И не понимали дочь, которой в жизни не нужно было ничего, кроме счастья брата, которому не нужно было ничего, кроме математики. Вы делали все, чтобы он мог заниматься математикой без помех.
— Мы жили в разных городах, — напомнила мисс Бохен. — А остальное вас не касается.
— Да, — согласился Розенфельд, отвечая на первую фразу и проигнорировав вторую. — Так захотели вы. Управлять иногда легче по телефону, верно?
Ответа он не ждал, но она ответила.
— Да.
Он все-таки решился.
— Джейн… — Он наклонился вперед, а мисс Бохен подняла на него взгляд, и он выдержал, не зажмурился, не моргнул, смотрел и смотрел. И видел.
— Джейн, — повторил он, — это было твое решение. Не Джеремии.
Она молчала. Он ждал. Кофе остывал. Солнце все еще не село, но тени обогнули землю и вернулись, слившись с собой. Так казалось, и Розенфельд машинально попробовал смахнуть со стола бесконечную тень закрывшего солнце облака. Он разорвал тень надвое, и солнечный зайчик перебежал с его ладони на руку мисс Бохен. Застыл в ожидании.
— Он сказал: «Джейн, родная, это можно сделать только один раз… или не сделать никогда». «Что „это“?» — спросила я, хотя, выслушав его рассказ о математической вселенной, я поняла, что значит «это», не спрашивайте меня, я не сумею объяснить. Интуиция? У Джерри была девушка, нет, правильнее сказать, он был у девушки, она хорошая, но… Нужно было сказать: «Она тебе нужна, женись на ней», но я знала, что тогда он перестанет быть моим, она была замечательная, но решать за него, как ему поступать, она бы не стала, потому что не понимала его так, как я. Они расстались, и все опять было хорошо, а в тот вечер… Это была математика, но это была и жизнь — не моя, не его… Точнее, не только моя и не только его, и не только всех людей, и не только всего живого на свете, и не только…
Она могла перечислять долго — до самых истоков, и никогда не закончила бы фразу. Розенфельд прервал поток ее сознания, дотронувшись до ладони, будто нажал на кнопку выключения. Дженнифер руку не отдернула — положила свою ладонь поверх его, ладонь была ледяной, и Розенфельд прикрыл ее от холода другой рукой. Дженнифер поставила стаканчик на стол и подняла руку, будто раздумывая…
— Ты сказала: «Сделай это».
Она положила вторую ладонь поверх его, и Розенфельд удивился: эта ладонь была горяча. Впрочем, ничего странного: ведь в руке только что был теплый стаканчик.
— Я спросила: «Это трудно?», и он ответил: «Легко. Это — мысль. Воля. Желание. Вселенные создаются из ничего. Физики говорят — из флуктуации»… «Ты не физик», — сказала я. «Нет, — согласился Джерри. — Но бесконечное число вселенных возникло из математических структур. Физика появилась потом. Из струн. А струны — из математики». — «Это трудно?» — повторила я, и он повторил: «Легко». Тогда я задала последний вопрос: «Родится другая вселенная?» «Множество, — сказал он, — и наша тоже. Вот эта», и он взглядом показал на стены, на окно, на небо за окном. Тогда я сказала: «Сделай это, Джерри!»
И камень, стоявший на вершине горы, потеряв равновесие, покатился вниз.
Она замолчала, будто споткнулась.
— Такого быть не может, — тихо произнес Розенфельд. — Вселенная возникла в Большом взрыве почти четырнадцать миллиардов лет назад.
— Нет, конечно. Не может, — сказала она.
Или подумала? Он не расслышал.
В математических структурах нет времени, — подумал Розенфельд. Или произнес вслух?
— А потом Джерри уехал. Как обычно. И как обычно, мы перезванивались — каждый вечер, перед сном. Он ложился поздно, часа в три, а я раньше — в двенадцать. Вот и получалось, что — одновременно. Он тут, я там. В субботу он не позвонил. Я решила, что Джерри заработался, и легла спать. Он не позвонил и на следующий вечер. И его телефон не отвечал.
Розенфельд поднялся, и рука Дженнифер упала на стол.
Он мог сказать ей сейчас. Мог — потом. Мог не говорить никогда.
— Ты убила его.
— Он создал Вселенную. Стал Богом.
— Ты его убила.
— Джерри был гением, — убежденно сказала она. — Непризнанным. Так не должно было быть.