Дозуа слыл человеком неконтактным, даже мизантропом — с этим соглашались и его коллеги, и студенты, которые с удовольствием посещали его интереснейшие лекции, но, похоже, ни разу не удостоились общения вне аудитории.
Кабинет находился в самом конце коридора — наверняка Дозуа сам его выбрал, — у глухой торцовой стены, где и в яркий полдень горел свет. На двери не было таблички с фамилией, должностью и степенью хозяина кабинета. Только номер: 84. Атомный номер полония, элемента чрезвычайно радиоактивного и опасного, хотя и необходимого для атомной промышленности. Номер Дозуа тоже сам выбирал? Нет, пожалуй — на соседнем кабинете значилось «83», и табличка сообщала, что найти здесь можно профессора Уильяма Б. Джонсона, причем слово «профессор» было вдвое большего размера, чем фамилия. Чем знаменит профессор Джонсон, Розенфельд не знал, никогда прежде имени этого не слышал, и потому, прежде чем нарушить одиночество Дозуа, он постучал и, услышав громкое «Не заперто!», бодро вошел в светлый и просторный кабинет, где сразу получил приглашение, во-первых, удобно устроиться в кресле напротив стола, во-вторых, выбрать, какой из напитков (минералка, содовая, соки яблочный, грейпфрутовый и томатный) он будет пить во время беседы, и только в-третьих, будто это было далеко не самое важное, — представиться и изложить.
Розенфельд удобно устроился, выбрал минеральную воду, получил из рук профессора стакан и наконец назвал свое имя и должность, умолчав, однако, о цели посещения.
Профессор Джонсон был как две капли воды похож на висевший на стене напротив окна поясной портрет президента Джона Ф. Кеннеди: такой же улыбающийся, открытый миру. Наверняка крутит шашни со студентками, — мимолетно подумал Розенфельд, но развивать эту тему, естественно, не стал.
— Полицейская экспертиза? — картинно удивился профессор Джонсон (Розенфельд даже мысленно не мог сказать просто «Джонсон», не добавив к имени звание). — Очень, очень интересно! По какому поводу? На какие вопросы вы хотите получить ответы?
Проблема состояла в том, чтобы подобрать «ключик» к Дозуа, для чего и понадобился разговор с профессором Джонсоном. Вопрос, следовательно, нужно было задать так, чтобы и ответ получить, и не дать понять собеседнику, что его мнение о предмете полицейского расследования нисколько эксперта-криминалиста не интересует.
— Буду откровенен, — начал Розенфельд, вспомнив прочитанный в детстве фантастический рассказ «Честность — лучшая политика». — Предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве. Цель экспертизы — выяснить, действительно ли имело место убийство. Или несчастный случай. Или самоубийство. Или что-то еще.
— Или что-то еще… — повторил профессор Джонсон. — Если существует обвинение, то, полагаю, есть доказательства или, скажем, улики, позволившие сделать заключение, которое экспертиза хочет оспорить.
В логике профессору не откажешь. Розенфельд промолчал, что было ему не свойственно, но сообщать профессору лишнюю информацию он не собирался.
— И поскольку, — продолжал рассуждать профессор, — вы пришли на кафедру квантовой физики, ответ вы полагаете лежащим в квантовых проблемах, в которых вы, не будучи специалистом, не разбираетесь. Судя по вашему молчанию, вы не станете говорить, каким образом непредумышленное убийство связано с квантовой физикой. Или — с квантовым физиком? Второе более вероятно, я прав?
Наверно, профессор часто выходил победителем в дискуссиях со своими оппонентами. Розенфельд молчал, придав лицу выражение согласия и даже некоторого восхищения логикой великого человека.
— Разумеется, прав. — Профессор Джонсон удовлетворенно кивнул и согласился с правильностью собственного умозаключения, даже не взглянув на собеседника.
— Кто же из моих коллег замешан? Причем явно не в роли жертвы, поскольку все мои коллеги явились сегодня на работу в полном здравии. Достаточно взглянуть на табло в холле, чтобы убедиться.