На табло Розенфельд взглянул: трудно было пройти мимо. С таким нововведением он еще не встречался. Большое электронное табло в холле показывало имена и должности всех сотрудников факультета, включая лаборантов и аспирантов, с указанием номера кабинета или лаборатории. Если человек присутствовал на рабочем месте, его данные высвечивались зеленым, если отсутствовал — красным. Сегодня на табло красным горела лишь фамилия Ли Чусиня, младшего лаборанта кафедры физики твердого тела. Лаборантов профессор Джонсон, видимо, коллегами не считал. Из его слов, кстати, следовало, что явился профессор сегодня на работу последним, иначе откуда бы ему знать, что присутствуют все коллеги?
— Да, — сказал Розенфельд, имея в виду, что жертв среди физиков не было. Профессор Джонсон воспринял краткое замечание эксперта как подтверждение идеи о том, что кто-то из физиков оказался замешан в ужасном преступлении — убийстве, пусть и непредумышленном. Сейчас он начнет анализировать: кто способен… почему, если существует обвинение, никто не задержан — ведь все коллеги на работе… Пусть думает.
— Собственно, — сказал Розенфельд, — меня интересует, есть ли на факультете специалист по природе сознания, поскольку ответ на перечисленные вопросы, как полагает экспертиза, связан именно с этим человеческим свойством. Экспертизу интересует физическая — возможно, квантовая — природа сознания, поскольку сугубо биологическая интерпретация удовлетворительного ответа не дает.
Профессор не мог показать посетителю, что обескуражен. В преступлении замешан… не может быть… но, если полицейский эксперт намекает… а он определенно намекает…
— Разумеется, — неохотно сказал профессор Джонсон. — Такой специалист есть.
Точный ответ, ничего не скажешь. Гость не интересовался фамилией? Розенфельд немедленно заинтересовался, хотя ответ был ему известен.
— И это… — начал он, предоставляя профессору завершить фразу.
— Профессор Мишель Дозуа, — сообщил профессор Джонсон и только после этого подумал, что допустил сейчас мысль: коллега Дозуа, возможно, виновен в страшном преступлении — убийстве, пусть и непреднамеренном. Профессор взволновался и наконец сообщил Розенфельду информацию, ради которой тот затеял разговор.
— Профессор Дозуа, — наклонившись через стол к посетителю, произнес профессор Джонсон, — один из выдающихся физиков нашего времени. Человек кристальной честности и морали. Христианин. Если в полиции что-то предполагают…
Профессор сделал многозначительную паузу, не дождался реплики Розенфельда и закончил:
— …То они ошибаются. Профессор Дозуа вряд ли согласится с вами разговаривать, особенно если догадается… а он, безусловно, догадается… с какой целью полицейский эксперт задает вопросы. Поэтому позвольте дать совет: если вам необходимо поговорить с профессором Дозуа о квантовой природе сознания — кстати, ни о чем другом он говорить и не станет, — начните с того, что все в мире происходит по воле Божьей. Да, и еще: Бог, безусловно, любит каждого человека и каждую тварь, им созданную. Это, знаете ли, своеобразный тест на благонадежность — с точки зрения профессора Дозуа, разумеется.
Профессор Джонсон многозначительно посмотрел на посетителя, и посетитель оправдал ожидания профессора. Розенфельд поднял взгляд к потолку и сказал:
— Сложная задача, да… Спасибо, что предупредили, профессор.
Профессор Джонсон улыбнулся, и было в этой улыбке нечто, заставившее Розенфельда подумать, что социофобия профессора Дозуа в немалой степени порождена отношением к нему коллег, в том числе — занимающих соседние кабинеты.
Розенфельд поднялся и произнес фразу, которую профессор с нетерпением ожидал:
— Надеюсь, профессор Джонсон, вы понимаете, что наш разговор сугубо приватен.
— Безусловно! — с жаром воскликнул профессор и встал, чтобы пожать Розенфельду руку. В глазах его легко было прочитать вопрос: «Но кого же убили? И неужели полиция подозревает Дозуа?»
Вопросы, не заданные вслух, Розенфельд оставил без внимания.
За дверью с номером 84 было тихо, но зеленая строчка с именем Мишеля Дозуа на табло в холле свидетельствовала о том, что профессор находится на рабочем месте.
Розенфельд постучал — тихо, костяшками пальцев. Так он обычно стучал, когда приезжал в гости к сестре. У Эстер было двое мальчишек-погодков, двух и трех лет, которые почему-то спали в любое время суток, и потому приходилось все делать тихо, чтобы не разбудить пострелов. Тихо снимать обувь, надевать тапочки, садиться на диван, стараясь не наступить, не свалить, не сломать, не включить разбросанные по полу игрушки, каких хватило бы на десяток неугомонных пострелов. Обычно, едва Розенфельд усаживался и шепотом спрашивал, как поживает Исайя, муж Эстер, и здоровы ли Элия и Элазар, мальчики немедленно сообщали о себе трубными возгласами, а Исайя появлялся из своего закутка, где занимался компьютерным конструированием непонятно чего, и можно было не шептать — напротив, чтобы хоть о чем-то поговорить, приходилось перекрикивать сирену пожарной машины, рев экскаватора, блеяние динозавра и вопли ребятишек, радовавшихся приходу Розенфельда, как евреи у Стены плача радовались бы приходу Мессии.