— Тебя видели в университете, — заметил Сильверберг. — Ты три часа проболтал с физиками. Это ты называешь экспертизой? Завтра заседание суда, а ты занимаешься Бог знает чем…
— Точно! — воскликнул Розенфельд, отрезав большой кусок бифштекса. — Именно Бог это и знает! Я подошел к делу системно, вам, следакам, этого не понять.
Сильверберг выронил креветку, запачкал маслом рукав и пробормотал фразу, которую Розенфельд не расслышал, но принял за одобрение, а потому продолжил:
— Я говорил, что существуют два факта, принципиально противоречащих друг другу?
— Говорил, — раздраженно отозвался Сильверберг. — У Поттинга не было причин для самоубийства, и Леонсия с Лайоном не могли быть настолько непрофессиональны, чтобы…
— Да! — нетерпеливо перебил Розенфельд. — Есть другие факты? Нет. Есть возможность получить новую информацию? Нет. Какой смысл в десятый раз выслушивать объяснения Леонсии и Лайона? Это частная проблема, и, если она не решается, значит, нужно решать общую проблему, это азы.
— Пока ты будешь решать общую проблему, в чем бы она ни заключалась, Леонсию и Лайона упрячут за решетку по нелепому обвинению, которое прокурор не сможет толком обосновать, а защита не сумеет убедительно опровергнуть.
— Да я уже решил, — отмахнулся Розенфельд. — Но представить заключение я не могу, если мне не закажет экспертизу инспектор Рихтер. Ты сможешь это провернуть?
Сильверберг уронил на брючину вторую креветку и протер пятнышко салфеткой.
— Докладывай, — коротко потребовал он. — Черт, эти пятна не оттираются!
— Оттирается все, — уверенно заявил Розенфельд. — Оставь. Мэгги сделает это лучше тебя. Так ты сумеешь убедить Рихтера?
— Я с ним даже не знаком, — буркнул Сильверберг. — А суд завтра в одиннадцать. И сейчас уже вечер. Каким образом…
— Из нас двоих, — перебил Розенфельд, — только ты обладаешь способностью в любое время суток вытащить из постели — собственной или чужой — нужного человека. А Лайон — твой друг.
— В отличие от Рихтера, — пробормотал Сильверберг. — Как я смогу…
— Твои проблемы, — отмахнулся Розенфельд.
Сильверберг принялся ожесточенно доедать креветки, забывая запивать их пивом.
— Ты собирался вечером с Мэгги на шоу Топаллера, — добил приятеля Розенфельд. — Чтобы Мэгги не сердилась, я могу посидеть с ней и поболтать, пока ты не вернешься.
Сильверберг пробормотал что-то, что можно было принять и за слова одобрения, и за крепкое идиоматическое выражение несогласия. Оба варианта были равнозначны по эмоциональной насыщенности фразы.
— Значит, договорились, — резюмировал Розенфельд. — Ты поезжай в Эллисвилл, я поеду к тебе. Предупреди Мэгги, хотя она и так всегда рада меня видеть и прекрасно знает, что вечером я пью только чай с лимоном. Кстати, если лимона у нее нет, поскольку ни ты, ни она с лимоном не пьете, я заеду по дороге в «Брамго», куплю пару килограммов. Если лимоны положить в морозильник, они хорошо сохраняются, и хватит минимум на год.
— Ты закончил? — кротко спросил Сильверберг. — Прежде чем я займусь безнадежным делом, ты можешь хотя бы в двух словах объяснить, как собираешься вытаскивать Лайона и Леонсию?
— Могу и в пяти, — великодушно согласился Розенберг. — Наблюдатель влияет на наблюдаемый объект. Кстати, — оживленно добавил он, — с этим явлением все мы сталкиваемся каждый день и каждый день о нем говорим…
Фразу он не закончил, потому что Сильверберг махнул Бену, указал пальцем на Розенфельда и вышел из кафе, даже не взглянув на приятеля.
— Сегодня, как я погляжу, ваша очередь платить, — с заметной долей ехидства сказал Бен. — Пиво, между прочим, прекрасное, жаль, что мистер Сильверберг не допил.
— Ничего, — усмехнулся Розенфельд. — Завтра, надеюсь, мистер Сильверберг заплатит за четверых.
Розенфельд выбирался из сна, как из засасывающего болота. Какие-то темные личности держали его за ноги, а он пытался подняться над грешной землей и воспарить. Именно тогда, когда он сумел сбросить цепкие пальцы, с неба раздалось пение ангелов, в котором Розенфельд узнал мелодию Бетховена на слова Гейне из «Оды к радости». Розенфельд хотел послушать, ему казалось, что, вместо «Обнимитесь, миллионы» ангелы дурными голосами затянули «Отпусти народ мой».
— Дьявол, — пробормотал он, проснувшись от оглушающего заключительного аккорда. — Кому, черт возьми, нужно…
Он взглянул на часы и закончил фразу, уже смахнув с экрана телефона надпись «ответить на вызов»: